Глава 15. Безумный Князь.

Ливадийский дворец стоял белый и величественный на берегу Чёрного моря. Октябрьский ветер нёс солёный запах моря, смешивая его с ароматом хризантем, которые ещё цвели в саду.

В кабинете императора горели газовые рожки. Александр II сидел за массивным столом, заваленным картами и донесениями. Ему было пятьдесят восемь лет, и война с Турцией тяготила его. Но глаза его оставались ясными, а голос — твёрдым.

Перед ним лежали два документа.

Первый — донос князя Орбелиани из Тифлиса. С обвинениями в сепаратизме, шпионаже, подрыве основ.

Второй — отчёт полковника Волкова. Сухой, фактологический: "Липартиани не угроза. Он — инструмент".

Император перечитал оба документа. Потом откинулся на спинку кресла, посмотрел в потолок.

— Что за чёрт... — тихо произнёс он. — Кто из них врёт?

Дверь открылась, вошёл военный министр Милютин — сухой, подтянутый человек с седыми усами.

— Ваше Величество, — он поклонился. — Вы вызывали меня?

— Садись, Дмитрий Алексеевич, — император указал на кресло. — Прочти вот это.

Он протянул ему оба документа. Милютин прочитал, нахмурился.

— Противоречиво, — тихо сказал он.

— Именно, — кивнул император. — Орбелиани кричит о сепаратизме. Волков говорит: всё в порядке. Кому верить?

Милютин пожал плечами.

— Ваше Величество, война начнётся через полгода. Нам нужен спокойный тыл. Нам нужно единство на Кавказе. Если этот Липартиани даёт нам это — пусть работает.

— А если он угроза?

— Тогда его нужно уничтожить. Но быстро. Чтобы не потерять время.

Император помолчал. Потом тихо сказал:

— Мне нужен человек, который посмотрит на месте. Который увидит всё своими глазами. Которому я смогу доверять.

— Полковник Волков?

— Волков пишет отчёт. Но он там уже шесть месяцев. Он мог привыкнуть. Мог потерять объективность. Мне нужен свежий взгляд.

Милютин задумался.

— Есть один человек, Ваше Величество. Но он... он не совсем обычный.

— Кто?

— Великий Князь Николай Константинович.

Император прищщурился.

— Безумец? Тот, что украл бриллианты у матери ради балерины?

— Именно. Он сейчас на Кавказе. Под надзором жандармов. В Оренбургском полку, что стоит в Тифлисе.

— Зачем он мне?

— Ваше Величество, Николай Константинович — глупец в делах сердца. Но он умён. Он видит то, чего не видят другие. И он не связан с местными интригами. Он посмотрит на Липартиани свежим взглядом.

Император долго молчал. Потом тихо сказал:

— Ты прав. Посылай его. Пусть посмотрит. Пусть доложит мне лично.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Милютин встал, поклонился.

— И ещё одно, — добавил император. — Когда он закончит — пошли моего сына. Цесаревича. Пусть Александр тоже посмотрит. Он наследник. Он должен знать, что происходит на Кавказе.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Милютин вышел. Император остался сидеть в кабинете, глядя в окно. Море шумело в темноте.

— Николай Константинович... — тихо произнёс он. — Посмотрим, что ты увидишь, безумец

Маршрут Николая Константиновича.

Крым → Грузия → Тифлис

Николай Константинович получил приказ в Севастополе. Его корабль — военный пароход "Великий Князь Константин" — должен был доставить его в Батуми, а оттуда — по Военно-Грузинской дороге в Тифлис.

Он стоял на палубе парохода, глядя, как Крым медленно удаляется за кормой. Ему было двадцать шесть лет. Высокий, худой, с умными глазами и лёгкой, почти детской улыбкой. На нём был мундир Оренбургского казачьего полка — тот самый, в котором его сослали на Кавказ.

Рядом стоял его адъютант, молодой поручик.

— Ваше Высочество, — тихо сказал он. — Мы прибудем в Батуми через три дня.

— Хорошо, — кивнул Николай. — А потом?

— По Военно-Грузинской дороге в Тифлис. Это ещё пять дней пути. Через горы.

Николай усмехнулся.

— Через горы... — он посмотрел на горизонт, где в дымке виднелись очертания Кавказского хребта. — Я слышал, там красиво.

— Красиво, Ваше Высочество. Но опасно. Дорога узкая. Обрывы. Разбойники.

— Разбойники? — Николай рассмеялся. — Я сам безумец. Какие разбойники меня испугают?

Поручик не улыбнулся. Он знал: Николай Константинович — человек сложный. С одной стороны — авантюрист, повеса, человек, который украл бриллианты у собственной матери. С другой — умный, проницательный, способный видеть то, чего не видят другие.

Именно поэтому император послал его. Не потому, что доверял. А потому, что Николай мог увидеть то, чего не увидит никто другой.

Три дня спустя. Батуми.

Пароход вошёл в гавань. Николай сошёл на берег, посмотрел вокруг. Батуми был маленьким портовым городом — шумным, многоголосым, пахнущим рыбой и табаком.

Его встретил местный комендант.

— Ваше Высочество, лошади готовы. Завтра утром выдвигаемся по Военно-Грузинской дороге.

— Хорошо, — кивнул Николай. — А что за дорога?

— Старая военная дорога. Построена после войны с Персией. Идёт через Кавказский хребет. Через Крестовый перевал. Через Казбек.

— Казбек? — глаза Николая загорелись. — Тот самый, где Прометей был прикован?

— Тот самый, Ваше Высочество.

Николай усмехнулся.

— Хорошо. Значит, мы едем не просто по дороге. Мы едем по мифу.

Военно-Грузинская дорога. Пять дней пути.

Дорога шла вверх, петляя между скалами. С одной стороны — отвесные стены, с другой — обрывы, внизу ревела река. Лошади ступали осторожно, кучера ругались, солдаты конвоя напряжённо оглядывались.

Николай ехал впереди, в лёгкой коляске. Он смотрел на горы — на снежные вершины, на ущелья, на водопады — и думал.

Он думал о Липартиани. О человеке, которого Орбелиани называл сепаратистом, а Волков — инструментом. Кто он? Что он делает? Почему император послал именно его — безумца — посмотреть на него?

И Николай понимал: император не доверяет ни Орбелиани, ни Волкову. Император хочет увидеть правду. И он, Николай, должен её найти.

Четвёртый день. Крестовый перевал.

Коляска остановилась на перевале. Николай вышел, посмотрел вокруг. Внизу лежала Грузия — зелёная, солнечная, с красными черепичными крышами. Впереди — Тифлис.

— Ваше Высочество, — подошёл поручик. — До Тифлиса осталось полдня.

Николай кивнул.

— Хорошо. Едем.

Он сел в коляску, посмотрел на город, который приближался.

— Что ты задумал, Липартиани? — тихо произнёс он. — Посмотрим.

Тифлис встретил Николая Константиновича холодным ноябрьским дождём.

Коляска въехала на Головинский проспект, и Николай выглянул в окно. Город был серым, мокрым, но живым — извозчики кричали, торговки с зонтиками спешили по тротуарам, газовые рожки горели, несмотря на день.

— Ваше Высочество, — сказал поручик, — мы прибудем во дворец Наместника через десять минут.

— Хорошо, — кивнул Николай. — А где этот манеж?

— На той же улице. Бывший казённый ангар. Князь Липартиани перестроил его в театр.

Николай усмехнулся.

— Манеж в театр... Интересно.

Во дворце Наместника его встретили холодно, но вежливо. Ольга Фёдоровна приняла его в гостиной — высокой, с портретами Романовых на стенах.

— Николай, — она кивнула, не поднимаясь. — Я слышала, тебя прислали с инспекцией.

— Тётушка, — он поклонился, — меня прислали посмотреть.

Ольга приподняла бровь.

— Посмотреть на что?

— На этого Липартиани. Император хочет знать, что здесь происходит.

Ольга медленно откинулась на спинку кресла. Её лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то — настороженность?

— И что ты думаешь делать?

— Посмотреть спектакль, — коротко ответил Николай. — А потом — поговорить с ним.

Ольга помолчала. Потом тихо сказала:

— Хорошо. Сегодня вечером идёт "Нотр-Дам де Пари". На русском. Я свожу тебя.

Николай усмехнулся.

— Вы верите в него, тётушка?

Ольга посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом.

— Я верю в прибыль, Николай. А он приносит прибыль.

Вечером они поехали в манеж.

Ольга — в закрытой карете, с фрейлиной. Николай — один, в простой коляске. Он не хотел привлекать внимания. Он хотел смотреть.

Манеж сиял огнями. У входа стояли кареты, извозчики кричали, публика входила — аристократы во фраках, купцы в сюртуках, офицеры в мундирах.

Николай вышел из коляски, посмотрел на здание. Это был не дворец. Это был ангар — высокий, с железной крышей, с широкими воротами, которые когда-то открывались для повозок. Но теперь ворота были заделаны, а вместо них — широкие двери с витражами.

— Интересно, — тихо произнёс он.

В зале было полно людей. Ольга сидела в центральной ложе, рядом с ней — Николай. Он огляделся: партер заполнен, ложи заняты, даже на галёрке теснились люди.

— Кто все эти люди? — тихо спросил он.

— Аристократы, купцы, офицеры, — коротко ответила Ольга. — И авлабарские кинто. Вон те, на галёрке.

Николай посмотрел на галёрку. Там сидели люди в простых черкесках, с мозолистыми руками, с лицами, которые видели жизнь. Они смотрели на сцену с тем напряжённым вниманием, которое бывает у людей, увидевших чудо.

— Они сидят вместе? — удивился Николай.

— Именно, — кивнула Ольга. — Липартиани сказал: треть зала — для Авлабара. Бесплатно. Для тех, кто строил этот манеж.

Николай усмехнулся.

— Смело.

Занавес поднялся.

На сцене вышел Квазимодо — высокий мужчина в гриме уродливого звонаря, сгорбленный, с перекошенным лицом. Николай прищурился: это был сам Липартиани.

И Квазимодо запел.

Его голос — глубокий, хриплый, с надрывом — ударил по залу, как волна. Это был не просто вокал. Это был голос человека, который жил в темноте, который любил так сильно, что это стало одержимостью.

— Прекрасная... это слово, что я скажу тебе...

Николай замер.

Он слышал оперы в Петербурге, в Париже, в Милане. Он слышал лучших теноров и баритонов Европы. Но он никогда не слышал ничего подобного.

Это была не опера. Это было... нечто другое. Что-то первобытное, дикое, пугающее.

А потом на сцену вышли ещё двое — Фролло и Феб. И они запели втроём.

Три голоса. Три любви. Одна женщина.

Николай слушал, и волосы на его голове шевелились. Это была не просто музыка. Это была исповедь трёх мужчин, которые любили одну женщину по-разному. И каждый из них был прав. И каждый из них был обречён.

Потом вышла Эсмеральда — молодая женщина в белом платье, с распущенными волосами. И запела:

— Жить! Я хочу жить! Любить и смеяться, танцевать под дождём...

И зал замер.

Николай посмотрел на Ольгу. Она сидела неподвижно, её пальцы впились в подлокотник. Она не моргала. Не дышала.

И Николай понял: это не театр. Это — магия.

Когда занавес упал, зал взорвался.

Но это был не тот рёв, что бывает после хорошей оперы. Это был рёв людей, которые увидели нечто большее. Они кричали, топали ногами, бросали на сцену цветы, шапки, монеты.

Николай стоял, аплодируя. Он смотрел на сцену — на Липартиани, на Эсмеральду, на хор бродяг — и понимал: он нашёл то, что искал.

После спектакля Ольга повела его за кулисы.

Липартиани стоял в коридоре, окружённый актёрами. Он был без грима, во фраке, с сигарой в зубах. Он говорил с кем-то, смеялся, и в его смехе была та самая уверенность человека, который знает, что победа уже в кармане.

Ольга подошла.

— Князь Липартиани, — тихо сказала она. — Позвольте представить: Великий Князь Николай Константинович.

Липартиани повернулся. Посмотрел на Николая — и в его глазах не было ни страха, ни почтения. Только лёгкий, оценивающий интерес.

— Ваше Высочество, — он поклонился, но без подобострастия. — Рад знакомству.

Николай протянул руку.

— Князь, — тихо сказал он. — Вы гений.

Липартиани усмехнулся.

— Спасибо, Ваше Высочество. Но гений — это десять процентов вдохновения и девяносто процентов пота.

Николай рассмеялся.

— Мне нравится, как вы думаете. Пойдёмте, мне нужно с вами поговорить.

Они прошли в небольшой кабинет за сценой. Ольга осталась в коридоре — она знала: сейчас говорить будут мужчины.

Николай сел в кресло, посмотрел на Липартиани.

— Князь, — тихо сказал он. — Я видел ваш спектакль. Это не театр. Это — революция.

Липартиани усмехнулся.

— Революция — это когда стреляют. Я просто делаю шоу.

— Нет, — покачал головой Николай. — Вы делаете нечто большее. Вы объединяете сословия. Вы даёте народу голос. Вы делаете Ольгу символом. Это не шоу. Это — политика.

Липартиани посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом.

— Ваше Высочество, — тихо сказал он. — Вы умнее, чем о вас говорят.

Николай усмехнулся.

— Говорят, что я безумец. Что я украл бриллианты у матери ради балерины.

— И?

— И это правда, — Николай рассмеялся. — Но я также умён. И я вижу: вы строите не театр. Вы строите империю.

Липартиани молчал. Потом тихо сказал:

— А вы что строите, Ваше Высочество?

Николай посмотрел на него.

— Я строю будущее, князь. И мне нужны такие люди, как вы.

Они говорили два часа.

Николай рассказывал о Берлине, о связях, о технологиях. Липартиани рассказывал о проводах, о лампах, об электрическом свете.

— У меня есть знакомый в Берлине, — сказал Николай. — Инженер Сименс. Он может привезти генератор. Через месяц.

— Сколько? — коротко спросил Липартиани.

— Пятнадцать тысяч рублей, — Николай усмехнулся. — Но я знаю, где их взять. Давид Захарович Сараджишвили. Молодой, амбициозный. Он готов вложить.

Липартиани покачал головой.

— Не нужно, — тихо сказал он. — У нас есть деньги. Ольга вложила. Я вложил. Кинто заработали — они скинутся. Пятнадцать тысяч — не проблема.

Николай приподнял бровь.

— Тогда зачем мне Сараджишвили?

— Затем, — Липартиани посмотрел на него, — что вы хотите войти в бизнес. Не как спонсор. А как партнёр.

Николай усмехнулся.

— Вы проницательны, князь.

— Я просто умею считать деньги, — Липартиани усмехнулся в ответ. — Моя работа — видеть, что люди хотят на самом деле.

Когда они вышли из кабинета, Ольга ждала их в коридоре. Она стояла, прислонившись к стене, с тем холодным, оценивающим взглядом, который бывает у человека, принявшего решение.

— Ну что? — тихо спросила она.

Николай посмотрел на неё.

— Тётушка, — тихо сказал он. — Я хочу войти в бизнес. Не как спонсор. Как партнёр.

Ольга прищурилась.

— В какой бизнес?

— В ваш, — коротко ответил Николай. — Я хочу быть частью этого.

Ольга медленно покачала головой.

— Нет, — твёрдо сказала она. — Театр — мой. И Липартиани. Я не пущу третьего.

Николай нахмурился.

— Тётушка, я не прошу долю в театре. Я прошу...

Липартиани, который до этого молчал, тихо сказал:

— Ваше Высочество, есть решение.

Ольга и Николай повернулись к нему.

— Какое? — спросила Ольга.

— Ресторан, — Липартиани посмотрел на Ольгу. — У меня в манеже есть помещение на первом этаже. Мы использовали его как склад. Но если его переделать — получится ресторан. При театре.

Он повернулся к Николаю.

— Ваше Высочество, вы хотите участвовать в проекте? Тогда ресторан будет ваш. Вы будете управлять им. Вы будете получать прибыль. А театр — останется её.

Ольга помолчала. Она смотрела на Липартиани, потом на Николая. Её мозг работал быстро, просчитывая варианты.

Ресторан — это не театр. Это отдельный бизнес. Он не угрожает основному проекту. Но он может приносить прибыль.

Николай усмехнулся.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Тогда я возьму в партнёры Сараджишвили. Его талант, его связи, его деньги.

Липартиани посмотрел на Ольгу. Её лицо оставалось бесстрастным, но он видел: она не против. Она просчитывает выгоду.

— Хорошо, — тихо сказал Липартиани. — Это уже ваше дело, Ваше Высочество. Но...

Он сделал паузу, посмотрел на Ольгу, потом снова на Николая.

— Пятьдесят процентов с дохода ресторана — нам. Мне и Ольге.

Ольга медленно повернулась к нему. В её глазах мелькнуло что-то — удивление? Восхищение?

Николай приподнял бровь.

— Пятьдесят процентов?

— Именно, — Липартиани посмотрел на него холодно. — Вы хотите ресторан при нашем театре? Вы платите за привилегию. Пятьдесят процентов — нам. Пятьдесят — вам с Сараджишвили.

Николай посмотрел на него, потом на Ольгу. И увидел: она расплывается в улыбке.

Это была не та холодная, расчётливая улыбка, которую он видел раньше. Это была улыбка человека, который понимал: его партнёр — гений.

— Тётушка, — тихо сказал Николай. — Вы согласны?

Ольга медленно кивнула. Её улыбка стала шире.

— Согласна, — тихо сказала она. — Пятьдесят процентов.

Николай рассмеялся.

— Князь, вы беспощадны.

— Я прагматик, — Липартиани усмехнулся. — Как и вы, Ваше Высочество.

Николай кивнул.

— Хорошо. Пятьдесят процентов. Согласен.

Ольга подошла к Липартиани, положила руку ему на плечо.

— Князь, — тихо сказала она. — Вы в очередной раз удивляете меня.

Липартиани поклонился.

— Это моя работа, Ваше Высочество.

Они вышли из манежа вместе.

Ночь была холодной, ноябрьской. Дождь прекратился, но воздух был мокрым, пахнущим листвой и дымом. У входа стояли кареты, извозчики кричали, публика расходилась, обсуждая спектакль.

Николай остановился, посмотрел на здание манежа. Оно было высоким, с железной крышей, с широкими дверями, через которые когда-то въезжали повозки. Теперь это был театр. Но Николай видел другое: он видел будущее.

— Князь, — тихо сказал он. — Вы знаете, что вы сделали?

Липартиани посмотрел на него.

— Что?

— Вы создали не театр. Вы создали машину. Машину, которая печатает деньги, объединяет сословия и делает Ольгу символом. Это не искусство. Это — империя.

Липартиани усмехнулся.

— Ваше Высочество, вы слишком громко говорите.

— Пусть, — Николай рассмеялся. — Я безумец. Мне можно.

Ольга подошла к ним. Её улыбка всё ещё играла на губах.

— Николай, — тихо сказала она. — Ты понимаешь, что делаешь? Ты остаёшься здесь. Под надзором жандармов. Император может не одобрить.

— Тётушка, — Николай повернулся к ней. — Император сам меня послал. Он хочет знать правду. И я её нашёл. Правда в том, что этот человек — не угроза. Он — будущее.

Ольга помолчала. Потом тихо сказала:

— Хорошо. Тогда я помогу тебе. Я скажу императору, что ты нужен здесь. Что ты управляешь рестораном. Что ты приносишь пользу.

Николай кивнул.

— Спасибо, тётушка.

Они сели в кареты. Ольга — в свою, закрытую, с фрейлиной. Николай — в свою, простую, с поручиком.

Кареты тронулись. Николай выглянул в окно, посмотрел на ночной Тифлис. Город спал, но где-то там, в манеже на Головинском проспекте, горели огни. Там работал Липартиани. Там готовилось будущее.

И Николай понимал: он нашёл то, что искал. Не угрозу. Не сепаратиста. Не шпиона.

А человека, который строил империю.

И он, Николай Константинович, безумец и авантюрист, хотел быть частью этого.