Глава 6. Посольство из будущего.

Сцена 1: Возвращение.

Киев, палаты княгини Ольги. Густел вечер. Тонкие восковые свечи роняли слезы в тяжелые кованые свещники, отбрасывая на бревенчатые стены длинные, тревожные тени. Ольга сидела на высоком княжем резном престоле, беззвучно перебирая на шее тяжелые бусы. Её губы судорожно шептали «Отче наш», но в мыслях не было смирения — княгиня молилась сквозь стиснутые зубы, сдерживая кипящее внутри напряжение.

В детинце её ждали. Ждали вестей, которые должны были либо принести мир, либо окончательно ввергнуть Русь в пучину войны с неведомым врагом.

Тяжёлые дубовые двери палаты с глухим скрипом отворились. На пороге появился тиун Снегирь. Но он вошёл не один — за его спиной безмолвными тенями застыли ещё четверо: двое бывалых варягов из разгромленной сотни Хельги, один киевский гридень и местный древлянин-проводник, которого посылали указывать дорогу обозу.

Ольга вскинула голову, и её взгляд тут же зацепился за их облик.

Они... изменились. Переменились так, что у княгини перехватило дыхание.

Их одежда была невероятной — богатой, невиданного кроя, ослепительно чистой.

Незнакомая плотная ткань сияла и переливалась в тусклом свете свечей, словно глубокая озерная вода на полуденном солнце. Цвета кафтанов и рубах были такими глубокими, насыщенными и чистыми, каких на Руси никогда не видывали: ни один греческий или арабский мастер не сумел бы так окрасить пряжу. Но самое удивительное — наряды сидели на суровых мужиках безупречно, без единой лишней складки, словно лучший портной мира шил их, зная тайные мерки каждого.

Однако не богатые ткани поразили Ольгу. Она смотрела на их лица.

В глазах вернувшихся воинов горел страх. Но это не был привычный, понятный страх перед превосходящим числом врага или неминуемой казнью. Нет, это было нечто другое — леденящий, глубокий ужас перед чем-то, что ломало, крошило в пыль все их прежние представления о земном мире.

Ольга торопливо осенила себя крестом:

— Снегирь, — произнесла она тихо, и сталь её голоса разрезала тишину палат. — Что ты там видел? Говори.

Тиун с маху рухнул на колени, едва не проломив половицы, и уставился в пол:

— Княгиня... — его голос мелко дрожал, срываясь на сиплый шепот. — Мы... мы словно в раю побывали, матушка. Или в самом аду.

Сцена 2: Баня.

— Нас встретили прямо у серых ворот, — начал Снегирь, не смея поднять головы. — Вышли древляне в той самой пятнистой одежде, что с травой сливается, и молчаливые люди в чёрных масках, с оружием наперевес. Они не стали грабить наш обоз, не отобрали дары. Они повели нас к высокому каменному зданию. Нам сказали, что это баня, и велели идти внутрь.

Ольга удивленно нахмурилась, пальцы на чётках замерли:

— Баня? Из камня?

— Да, княгиня. Но не верь ушам своим, она совсем не такая, как наши бревенчатые мыльни. Там внутри... там всё из белого гладкого камня. И полы каменные, и стены. Ни соринки, ни копоти, ни угара. И вода... вода течёт прямо из стен, матушка! Сама течёт, послушная повороту странных блестящих кранов. Сколько хочешь — столько и льется.

Тиун судорожно сглотнул, переводя дух, и продолжил:

— Нам приказали раздеться. Всем. Догола. И отдать наши грязные походные порты слугам. Варяги воспротивились было, за мечи схватились — но куда там... Нас заставили. Спокойно так, но силой — против их железных трубок не попрешь. А после нас загнали в комнаты, где клубился густой горячий пар. Заставили мыться. Девицы тамошние терли нам спины какими-то странными штуками — мягкими, как мох, но пахучими. На Руси так не пахнет, княгиня: чистым лугом пахло, цветами южными. Потом нас облили ледяной водой из ведер. А после...

Снегирь запнулся, и его плечи мелко задрожали.

— Чего молчишь? Что было после? — потребовала Ольга, подаваясь вперед на троне.

— А после нас обработали дымом, княгиня. Из железной коробки пустили дым — странный такой, белый. Он неприятно щипал глаза, заставлял чихать, но грудь совсем не душил. Девицы сказали — это для чистоты. Чтобы мы из лесов чужие болезни в их чистый город не занесли.

Ольга почувствовала, как по спине пробежал отчетливый холодок. Она снова истово перекрестилась:

— А потом? Что они сделали с вами после этого колдовства?

— А потом нас одели. Вот в это. — Снегирь робко, с благоговением дотронулся до рукава своей рубахи, сияющей в полумраке, точно шелк.

— Она... она легла на тело идеально, княгиня. Будто они знали наши размеры еще до того, как мы выехали из Киева. И ткань... я за все годы службы моей мытной не видел такой ткани. Не лён, не шерсть. Она не колется, не жмет, дышит вместе с кожей. А цвета... под светом они аж горят. Таких красок на земле не бывает.

Он наконец поднял полные ужаса и восторга глаза на Ольгу:

— Княгиня, нас одели по-разному. Каждому — своё, по чину. Мне — одно платье, варягам — воинское, строгое, древлянину — попроще. Но на каждом всё сидит так, словно мы в этой одежде родились.

Сцена 3: Повозки без коней.

— А после омовения... — Снегирь снова набожно сглотнул, — после нас усадили в повозки.

— В повозки? — Ольга недоверчиво прищурилась, вспоминая рассказы Свенельда. — И сколько коней было запряжено в ваше посольство? Какая масть?

— В том-то и ужас, княгиня... Ни единого коня. Без коней они.

В палате мгновенно повисла тяжелая, звенящая тишина. Слышно было только, как трещат фитили свечей. Ольга медленно, контролируя каждое движение пальцев, осенила себя крестным знамением:

— Как это — без коней? — тихо, почти шепотом переспросила она. — На чем же держится ход? Кто тянет деревянные оглобли?

— Нет там оглобель, княгиня, и колеса совсем другие — черные, мягкие, будто из кожи дубленой. Эти телеги сами едут. Внутри у них что-то гудит, урчит утробно, как рой лесных пчел, но тихо-тихо. И они идут по камню плавно, словно ладья по тихой воде, ни единой кочки не чувствуешь. И быстро... быстрее любого степного жеребца летят.

Тиун замолчал, заново переживая тот безумный полет сквозь полесский лес.

— Нас везли по их дорогам прямо в центр города. И по пути те люди, что сидели с нами, сказали... — он вдруг осекся, испуганно глядя на Ольгу.

— Что они сказали? Не тяни, Снегирь!

— Сказали, что в их городе все люди — вольные. Что нет у них ни рабов, ни холопов, ни закупных. Что перед законом их Князя все равны — и последний смерд, и знатный боярин.

Ольга почувствовала, как в её груди, где испокон веков жила гордость правительницы, закипает жаркая, темная ярость. «Все равны? Смерд равен князю?» Это подмывало основы всего её мира. Но вместе с гневом в душу заползало жгучее, неодолимое любопытство.

— И что еще велели передать?

— Сказали, что если кто из гостей или местных позволит себе лишнее... если нарушит закон Златого Города... судить его будут строго по Правде Князя. И никакая вира, никакой золотой откуп вину не загладит. Не принимает Князь Владимир откупа. Никогда.

В палате снова воцарилось молчание.

— Откупа не принимает? — ледяным тоном переспросила Ольга. — Даже если за провину серебром или мехами платить станут?

— Нет, матушка-княгиня. Сказали — у Князя Владимира своя Правда, железная. И по ней судят всех одинаково: и древлянина, и варяжского гостя. И откупа золотом у них не взять. Никогда.

Ольга медленно опустила голову, глядя на свои колени. Это шло вразрез со всеми законами Руси, со всеми вековыми устоями. Это казалось невозможным, диким. Но она смотрела на бледного Снегиря и понимала: тиун не врал. Он был слишком напуган для лжи.

Сцена 4: Чудеса в комнатах.

— Нас поселили в покоях, — продолжил свой рассказ Снегирь, немного успокоившись от того, что княгиня не велит его казнить. — В огромном каменном доме, высоком, как гора. Каждому отвели по отдельной комнате. И в каждой из них...

Он снова запнулся, словно подбирая слова, чтобы описать немыслимое.

— Ну? Что в комнатах? Говори!

— Там есть то, что они называют «удобствами», княгиня. Вода течет прямо из стен, чистая, прозрачная. Хочешь горячую водицу, чтоб согреться, — открываешь один блестящий кран. Хочешь холодную, чтоб напиться, — крутишь другой. И льется она, сколько душе угодно, без колодцев и ведер.

Тиун перевел дыхание и судорожно указал рукой на стену:

— И еще... на стенах у них прикреплены маленькие костяные штучки, размером с мышь. Если пальцем на такую штуку нажать — в то же мгновение под потолком загорается свет. Яркий, белый, как в полдень на площади.

Ольга почувствовала, как её ладони под складками синего платья мгновенно стали влажными. Она снова перекрестилась, глядя на чадящую свечу перед собой:

— Свет? Без огня? От чего же он загорается?

— Не ведаю, княгиня. Просто вспыхивает внутри стеклянного пузыря. И если нажать на костяшку еще раз — гаснет, и снова тьма. Половина нашей дружины... — Снегирь виновато опустил глаза, — половина парней Свенельда до самой полуночи с этими штуками баловалась. Включали и выключали, включали и выключали, как малые дети. Никак не могли поверить, что такое чудо человеческим рукам подвластно.

Он робко поднял взгляд на притихшую правительницу Киева:

— А еще... там в углу стоят странные чаши из белого, гладкого как яйцо камня. На них садиться нужно. И если сделать туда свое естественное дело, а после нажать на рычажок — сверху с шумом падает вода и всё уносит внутрь стены. И запаха дурного в покоях нет, совсем нет, княгиня! Чистота идеальная.

Ольга медленно закрыла глаза, силясь представить эту картину.

— И вы... все вы пользовались этими бесовскими чашами?

— Да, княгиня. Все до единого. И долго от них отойти не могли. Игрались с кранами, со смывом... Это же истинное чудо, матушка.

Сцена 5: Ресторан.

— А как проголодались мы, нас повели в особое место, — продолжал Снегирь, и в его голосе появились нотки благоговения. — В «ресторан». Так они его кличут на свой лад.

— Что это за место? Очередная пиршественная гридница?

— Нет, княгиня, совсем не похожа на наши шумные пиры. Там столы накрыты скатертями — тонкими, мягкими и белыми, как первый зимний снег. На них ни единого пятнышка. А посуда...

Тиун замолчал, и на его лице отразился почти религиозный восторг.

— Какая посуда, Снегирь? Не томи. Из золота?

— Лучше, княгиня! Тарелки там белые-белые, гладкие, ровные, как речной лед по весне. И ножи столовые — блестящие, острые, как бритва. И вилки диковинные с четырьмя зубцами... я таких отродясь у греческих купцов не видывал.

Он увлеченно подался вперед:

— А стаканы у них, княгиня... Прозрачные стаканы! Будто кусок чистейшей замерзшей воды извлекли, сделали из него чашу, но она не тает в тепле, а остается твердой. Сквозь стенки всё видно насквозь. И когда слуги наливают туда темный мед или заморское вино... это выглядит... как чистая магия, матушка. Каждая капля играет на свету.

— И чем же потчевал вас этот самозванец?

— Едой невиданной, княгиня. Мясо... оно пахло дивными травами и было таким мягким, что во рту таяло, словно свежее масло, и жевать не надо. Овощи — яркие, хрустящие на зубах, будто их только что с грядки сорвали, хотя на дворе весна. И хлеб... хлеб у них белый, пышный, мягкий, как лебяжий пух.

Снегирь на мгновение зажмурился, словно снова чувствуя тот вкус:

— А напоследок подали нам угощение сладкое, холодное, как снег, но сладкое, пахнущее ягодами лесными. Оно мгновенно таяло на языке. Это было... невероятно вкусно, княгиня. Мы такого за всю жизнь не пробовали.

Сцена 6: Встреча с Князем.

Ольга медленно, величественно подняла голову. В её взгляде бушевало пламя.

— А после? — тихо, с нажимом спросила она. — После этого пира вас наконец повели к самому Князю Владимиру?

Снегирь покорно кивнул:

— Да, матушка-княгиня. Повели в его главный штаб.

— И что же? — Ольга невольно подалась вперед, впившись пальцами в подлокотники трона. — Как он выглядит, этот предводитель чужеземцев? Каков его возраст? Каково обличие?

Снегирь открыл было рот, собираясь ответить, но тут же закрыл его. Снова открыл, шумно глотая воздух, и опять уставился в пол.

— Княгиня... — запнулся он, бледнея на глазах.

— Говори, пес! — прикрикнула Ольга. — Не гневи меня!

— Он... он... — Снегирь замялся, судорожно подбирая слова. — Он принял нас в зале огромном, где на стенах висели живые картины, на которых дороги и горы двигались... Потолок там высокий, светильники круглые... Всё чистым серебром отливает...

Ольга почувствовала, как внутри неё закипает царственная ярость. Этот купеческий сын описывал ей стены, пол и потолок, лишь бы не говорить о самом Князе!

— Снегирь! — Ольга резко вскочила с трона, и полы её синего платья взметнулись. — Мне плевать на его стены! Как выглядит сам Князь Владимир?! Отвечай сейчас же, или твоя голова слетит с плеч прежде, чем погаснет эта свеча!

Тиун испуганно вскинул голову. В его глазах стояли слезы первобытного страха:

— Он молод, княгиня! Очень молод лицом! С виду — обычный сильный парень, лет тридцати, не старше твоего покойного Игоря в его лучшие годы. Но при этом...

— Что — при этом?! Говори!

— Но он бел, матушка! Весь бел, как полная луна на небе! Как зимний месяц!

Ольга на мгновение замерла, пораженная этим странным описанием:

— Бел? Что это значит? Он болен проказой? Или бледен лицом?

— Нет, княгиня, лицом он чист и статен. Но волосы его... они белые-белые. Совсем белые, как свежий мартовский снег. И борода у него короткая, тоже как снег седая, хотя лицо молодое, без единой морщины. Он весь словно лунным светом соткан.

Снегирь перевел дыхание, вытирая пот со лба:

— А глаза его... о Господи... Княгиня, в его глаза страшно смотреть. Горько и страшно.

— Почему? Он косит? Или в них горит бесовский огонь?

Сцена 7: Борьба.

— Потому что его глаза... они словно знают о тебе всё, княгиня, — глухо произнес Снегирь, и его плечи поникли. — Всё видят. И ничего от этого взора не утаить. Когда Князь Владимир смотрит на тебя своими светлыми глазами... ты всем телом чувствуешь, что он видит тебя насквозь. Видит твои тайные мысли, видит все твои страхи, чует малейшую ложь еще до того, как ты рот раскроешь. Перед ним стоишь — и будто голый на морозе. Не обмануть его, матушка. Никогда.

Ольга медленно, словно подкошенная, опустилась обратно на своё деревянное кресло. Её пальцы судорожно сжали крестик на груди. Она снова перекрестилась.

— И что еще... что еще вы там узрели? — тихо, почти без сил спросила она.

— А еще... — Снегирь поднял на неё сияющий взгляд, — княгиня, прямо посреди их каменного града высится храм. Истинный христианский храм! С огромными золотыми куполами, которые на солнце так горят, что больно смотреть. Красивый... невероятно красивый, как в старых сказках сказывают.

Ольга замерла, и чётки выпали из её ослабевших пальцев, с тихим стуком покатившись по полу.

«Христианский храм... С золотыми куполами... На земле древлян?» — эта весть ударила её в самое сердце.

Она снова истово осенила себя крестным знамением.

— Христианский? — прошептала она, и в её голосе впервые звенящая сталь уступила место искреннему благоговению. — С крестами Господними? С ликами святых?

— Да, княгиня. С крестами правильными. И монахи там есть, в черных рясах. И поют они на службах... поют так красиво, матушка, словно ангелы небесные спустились и славят Господа. Мы стояли и плакали, слушая их.

Ольга погрузилась в глубокое, тяжелое молчание. Она сидела на троне, устремив неподвижный взгляд в потемневший угол палаты, а в её голове бушевала настоящая буря.

Сцена 8: Зеркало.

Безупречное ростовое зеркало... Повозки, летящие без коней... Вода, бьющая из стен по одному лишь желанию... Свет, загорающийся от легкого нажатия пальца... Прозрачные чаши, твердые как лед... И величественный храм с золотыми куполами.

И сам этот Князь. Молодой, но белый, как луна. С леденящими глазами, которые видят человека насквозь.

Всё это казалось абсолютным, немыслимым безумием. Этого просто не могло быть на её веку. Но Снегирь не врал. Она видела это по его трясущимся рукам, по безумному взгляду варягов за его спиной. Они привезли из того леса не просто дары — они привезли страх и благоговение.

И этот храм... Храм Бога Живого.

Княгиня снова сжала крест на груди: «Господи Вседержитель, — взмолилась она в самой глубине своей испуганной души, — что же это за знамение? Великое Твое чудо или страшное искушение лукавого? Знак Твой предвечный или ловушка дьявола, решившего погубить Русь?»

Но где-то там, куда не проникал холодный политический расчет, её женское сердце уже знало ответ. Это было чудо. И она, первая христианка на киевском престоле, всей душой, страстно и безудержно захотела увидеть его сама. Но застарелый страх опытной правительницы всё еще удерживал её на месте, нашептывая об опасности.

— Княгиня... — тихо, нарушая звенящую тишину, позвал Свенельд, все это время мрачной тенью стоявший у стены. — Что прикажешь делать дружине? Какой указ дашь?

Ольга медленно подняла на него потяжелевший взгляд.

— Зеркало... — произнесла она тихо, словно возвращаясь из далекого забытья. — То зеркало, что привезли от него. Где оно?

— Принесли, матушка-княгиня, — глухо отозвался воевода. — Стоит в соседней малой палате, холстиной укрытое. Ждет твоего слова.

— Покажи мне его. Сейчас же.

В соседней малой палате, среди резных сундуков и походных припасов, высилось привезенное зеркало. Холстину уже сняли, и оно предстало во всем своем пугающем величии.

Оно было огромным. Выше самой Ольги. Тяжелая рама была сработана из неизвестного темного дерева — гладкого, покрытого искусной, мелкой резьбой. Но главное — стекло.

Ольга медленно подошла ближе, и её дыхание перехватило.

Стекло было безукоризненно, фантастически чистым. Ни единого пузырька воздуха внутри, ни единой мутной прожилки, ни малейшего искажения, какие всегда бывали в дорогих, мутных зеркалах, что привозили ей греческие купцы из Корсуни. На неё смотрел живой мир. Она всматривалась в зеркальную глубину и видела саму себя. Четко. До малейшей волосинки. Как есть на самом деле.

Княгиня робко протянула правую руку — отражение в ту же секунду подняло руку навстречу. Она медленно наклонила голову вбок — женщина в стекле в точности повторила её жест.

Это было... это воистину было чудо. Чистая, непостижимая магия, пришедшая не ведомо откуда.

Ольга затрепетала и торопливо перекрестилась:

— Господи... — прошептала она, и её голос сорвался. — Это Твое святое чудо? Или...

Но она так и не закончила свою молитву. Она продолжала неотрывно смотреться в идеальное стекло и вдруг увидела в своем отражении то, чего уже очень давно не замечала в собственном лице. Женщина в зеркале больше не выглядела уставшей, скорбящей вдовой, увязшей в интригах и войнах с древлянами. Из глубины стекла на неё смотрела сильная, величественная и... безумно любопытная правительница. В её глазах, помимо вечного льда, загорелось кое-что новое. Жгучее, нестерпимое любопытство. И, конечно, страх перед неизвестным.

— Княгиня... — тихо, словно боясь разрушить колдовство, позвал из-за спины Свенельд.

Ольга сделала глубокий вдох и с видимым усилием, заставив себя отвернуться от манящего стекла, повернулась к воеводе:

— Готовь большое посольство, — твердо и тихо произнесла она, выпрямляя спину.

— Какое посольство, матушка? Куда? — Свенельд непонимающе моргнул.

— К Князю Владимиру. В его Златый Город. Мы поедем к нему сами. Лично.

— Княгиня, побойся своего Бога, это же смертельно опасно! — Свенельд в ужасе шагнул вперед, забыв о приличиях. — Мы понятия не имеем, что это за человек! Кто он — колдун, бес или самозванец заморский? Он твою дружину в пыль стёр! Нельзя тебе туда ехать, пропадешь!

Ольга повернулась к старому воеводе в упор. В её глазах снова заиграл привычный киевский холод, но теперь в нём светилась нерушимая, царственная решимость:

— Мы не знаем, кто он, — согласилась она, и её голос зазвенел сталью. — Но мы обязаны это узнать, Свенельд. Потому что если этот Владимир действительно обладает такой немыслимой силой... если он и впрямь способен творить такие чудеса, о каких Снегирь бает...

Она на мгновение замолчала, устремив взор куда-то сквозь бревенчатые стены палат.

— То что, княгиня? — тихо, затаив дыхание, спросил старый варяг.

— То он станет либо нашим самым могущественным союзником, — отчеканила Ольга, — либо нашим самым страшным врагом, который сотрет Киев с лица земли. И я должна лично узнать, кто он такой, пока не стало слишком поздно.

Она повернулась к окну, за которым догорали последние багровые отсветы заката, и в последний раз осенила себя крестом:

«Господи Боже мой, — взмолилась она втайне от всех, — прости мне мое грешное, бабье любопытство... Но я должна увидеть это чудо своими глазами. Должна. Потому что если это Твое истинное знамение — я обязана преклонить колени. А если это коварная ловушка дьявола... я должна распознать её прежде, чем она погубит мою Русь».

Княгиня высоко подняла голову и властно обернулась к притихшей челяди:

— Готовьте коней и дары, — повторила она свой приказ, и в её голосе больше не было сомнений. — Завтра на рассвете мы выступаем к Князю Владимиру.