Глава 3. Возвращение в Киев.

В Киев я вернулся скрытно, налегке, стараясь не привлекать внимания патрулей и камер наружного наблюдения. Добрался до своей городской квартиры, запер за собой массивную стальную дверь на все три оборота тяжелого засова и первым делом с непередаваемым блаженством залез в горячую ванну. Нужно было смыть с себя едкую дорожную пыль, копоть недавнего боя и остатки липкой полесской грязи, намертво въевшейся в поры за время лесных марш-бросков.

Прилично распарившись в кипятке, я выбрался наружу, вооружился станком и начисто, до синевы сбрил густую, отросшую в лесах бороду. Когда мыльная пена была полностью смыта проточной водой, я поднял глаза и буквально замер перед запотевшим стеклом. Из глубины зеркальной амальгамы на меня смотрел я — и в то же время совершенно незнакомый, чужой человек.

Отражение показывало меня самого, но образца моих двадцати восьми лет — парня на самом пике физической формы и выносливости. Кожа на лице полностью разгладилась, бесследно исчезли глубокие возрастные морщины у глаз и на лбу, взгляд стал неестественно резким, цепким и кристально чистым. Вот только волосы на голове оставались абсолютно, кипенно-седыми — к слову, сбритая в раковину щетина тоже была белой как лунь. Этот резкий, пугающий контраст молодого, хищного лица и благородной, мертвой проседи выглядел завораживающе и жутко одновременно. Словно время решило сыграть со мной в орлянку, вернув силу мышц, но оставив след прожитых лет на волосах.

Собственная фигура под каплями воды тоже претерпела колоссальные, анатомические изменения. Мышцы обрели четкие, литые, сухие очертания, плечи заметно раздались вширь, грудная клетка налилась силой. Пропал даже малейший намек на возрастной, пивной животик — хотя я и в свои пятьдесят пять старался жестко держать себя в тонусе, но сейчас на животе приятно и рельефно проступили жесткие, стальные кубики пресса. Былая хромота, ноющие на погоду суставы и тяжесть в позвоночнике исчезли без следа, будто их никогда и не было. Тело звенело, как натянутая струна.

«Да уж, в таком виде на улицу при дневном свете соваться точно нельзя», — хмуро подумал я, разглядывая себя в упор и вытираясь жестким полотенцем.

Старые знакомые и сослуживцы, если встретят случайно на проспекте, просто не поймут. Решат, что я окончательно сошел с ума, инсценировал свою смерть или сделал тонну дорогущих пластических операций где-нибудь за границей. Да и на цветной фотографии в моем паспорте я выглядел как потрепанный жизнью, седой пятидесятитрехлетний мужик с тяжелым взглядом, а не этот молодой спецназовец на пике формы. А если с такими биологическими метаморфозами прийти в обычную гражданскую поликлинику к местным эскулапам — пиши пропало. Меня со всеми моими анализами сразу, без шума закроют в какой-нибудь секретной ведомственной лаборатории в качестве подопытного кролика. Спецслужбы за такую сыворотку молодости перевернут всю страну.

Вывод из тактической обстановки напрашивался только один: придется провести неделю-другую в четырех стенах, наглухо задернув шторы и не высовывая носа на улицу, чтобы хотя бы снова немного зарасти нормальной мужской щетиной. А пока следовало срочно обратиться к тому единственному человеку, кому я в этой жизни доверял как самому себе.

Я прошел в комнату, взял со стола смартфон и набрал наизусть знакомый номер старого друга. Мы с ним прошли не одну чеченскую кампанию, делили последний сухпай под обстрелами и выгрызали жизнь зубами. Он был полевым военным медиком от Бога — хирургом с золотыми руками и железными нервами. Даже не сосчитать, сколько наших ребят он за эти годы буквально вытянул с того света после тяжелейших, казалось бы, смертельных ранений. Если кто-то и мог разобраться в чертовщине с моим ДНК без лишних вопросов и доносов «куда надо» — то только он.

— Слушаю! — раздался в динамике смартфона хрипловатый, уверенный голос, который я узнал бы из миллиона. Голос человека, который под огнем сохранял абсолютное, ледяное спокойствие.

— Док, привет. Как ты сам, как здоровье? — невольно улыбнулся я, услышав родной, густой бас.

— Здорово, Влад! — искренне обрадовался друг, и в его голосе прорезались теплые нотки. — Куда ты пропал, чертяка? Я же звонил тебе пару дней назад, ты наглухо вне зоны был. Сеть вообще не ловила. У меня всё в порядке, воюю со своей бюрократией. В клинике сейчас самый сезон — весна, у людей обострения, так что зашиваюсь на работе с утра до вечера. Ты-то как?

— Да я вот только сегодня из глухомани вернулся, из самых диких лесов. Едва до цивилизации добрался — и сразу тебя набрал.

— Что, опять нарыл в чащобе что-то интересное из военного хабара? — в голосе Дока мгновенно проснулся профессиональный интерес старого искателя. Он знал мою страсть к собирательству железа.

— Можно и так сказать, — уклончиво ответил я, опустив взгляд и рассматривая свои абсолютно гладкие, лишенные возрастных пигментных пятен и шрамов омолодевшие руки. — Но тут, брат, такая ситуация, что по телефону не расскажешь. Категорически нельзя. Нужна твоя серьезная профессиональная консультация. Только глаза в глаза. И желательно у тебя в клинике, на твоих аппаратах, но строго конфиденциально. Чтобы без лишних глаз.

— Заинтриговал, командир, — хмыкнул Док, и я прямо кожей почувствовал, как он на том конце провода подобрался. — Ладно. Раз дело серьезное, часа через три освобожусь, закрою клинику и смогу приехать к тебе на адрес. Обсудим план действий.

— Буду ждать. И сделай одолжение — прихвати с собой каких-нибудь продуктов по дороге, в супермаркет зайди.

— Ну еще бы! — беззлобно рассмеялся в трубку друг. — В твоей холостяцкой берлоге после затяжных рейдов, как обычно, шаром покати. Хоть мышь на крюке вешай. Одни патроны да консервы трехлетней давности.

— Вот только не надо на мою берлогу напраслину возводить, — притворно обиделся я, хотя доля правды в его словах была. — Всё у меня чин по чину, порядок армейский.

— Ладно, ладно, не ворчи… К вечеру буду, жди.

— Давай, жду.

В пустой квартире после месячного отсутствия хозяина всегда полно бытовых забот. Пока я наводил порядок, смахивал скопившуюся пыль с подоконников и раскладывал принесенные вещи, вовсю, натужно трудилась стиральная машина, пережевывая походный камуфляж. Окна были приоткрыты, и в комнату врывался теплый, хмельной весенний воздух, пахнущий распускающейся зеленью и прогретым асфальтом — резкий контраст с хмурой лесной сыростью. За всеми этими привычными хлопотами время пролетело незаметно. Ближе к назначенному часу в морозилке уже послушно «грелась», покрываясь тонкой корочкой инея, запотевшая бутылка хорошей водки — под будущий тяжелый, непростой разговор, который нам предстоит.

Резкий, требовательный звонок в дверь отвлек меня от ленивого просмотра новостных лент на экране монитора. Глобальные новости XXI века сейчас казались чем-то бесконечно далеким и нереальным по сравнению с тем, что я видел на берегу древней речушки.

Я бесшумно поднялся со стула, прошел в прихожую и осторожно, не создавая лишних звуков, глянул в оптический глазок. На лестничной площадке стоял Док с увесистым пакетом в руках, одетый в легкую весеннюю ветровку, а рядом с ним неожиданно обнаружился Андрюха — еще один наш старый боевой товарищ, надежный, как затвор автомата Калашникова. Мы с ним в свое время вытаскивали друг друга из таких передряг, о которых гражданским лучше вообще не знать.

В моей голове мгновенно, на автомате созрел тактический план. Чтобы не огорошить мужиков своим помолодевшим видом прямо с порога, прямо в лоб, я протянул руку и аккуратно выкрутил лампочку в прихожей. Коридор мгновенно погрузился в густой, плотный полумрак. После этого я щелкнул замком и распахнул тяжелую дверь, сам оставаясь глубоко в тени, у кирпичной стены.

Гости шумно, с весенней уличной прохладой ввалились в квартиру. Андрюха привычно, коротким движением легкого туфля пнул за собой стальную створку, и мы крепко, с хрустом костей, по-мужски обнялись в темноте. От обоих пахло вечерним теплым ветром, хорошим парфюмом и принесенной из пиццерии горячей, ароматной коробкой.

— Так, мужики, обувь скидываем прямо здесь, сразу проходим в гостиную и приземляемся на диван. Все разговоры, расспросы и разборы полетов — потом, — скомандовал я привычным офицерским тоном, аккуратно, но настойчиво подталкивая обоих вглубь коридора.

— Слушай, Влад, чего это у тебя в квартире темно, как у негра в... кхм, в гостях? Электричество за неуплату отрезали, пока ты по своим лесам шлындал? — Андрюха, как обычно, оставался в своем репертуаре, не упуская ни единого повода вставить хлесткое, крепкое словцо.

— Тихо, оба, — я приглушил голос до заговорщицкого шепота, поднося указательный палец к губам. — Сейчас начнется смертельный номер. Граждан со слабой психикой, беременных и сердечников прошу немедленно удалиться к выходу.

Их дружный, скептический гогот, замешанный на полной уверенности, что Командир просто разыгрывает их после долгого отсутствия, оборвался в ту же микросекунду, как я щелкнул настенным выключателем. Комнату мгновенно залил резкий, бьющий по отвыкшим глазам свет от люстры.

Мужики замерли на пороге зала, словно наткнулись на невидимую бетонную стену. Накатила звенящая, мертвая пауза, затянувшаяся секунды на три. А затем оба разом, словно по команде «В ружье!», подскочили ко мне и буквально бросились крутить в разные стороны. Четыре руки принялись лихорадочно щупать мои плечи, торс, проверять шею. Из уст боевых товарищей лавиной вылетали исключительно непечатные, сочные междометия и обрывки матерных фраз. Они дикими, не верящими глазами разглядывали мое абсолютно гладкое, лоснящееся здоровьем помолодевшее лицо, мощную, лишенную возрастных складок шею и густую копну кипенно-белых, седых волос.

— Ну и как вам мой фокус? — с легкой, хищной усмешкой спросил я, перехватывая их запястья и мягко, но жестко останавливая эту суету.

Андрюха ничего не ответил. Наш матерый кадровый вояка просто тяжело, со свистом дышал через нос, переводя ошарашенный, заторможенный взгляд с моих четко очерченных кубиков пресса на седую голову. У него в голове явно не сходился дебет с кредитом.

Док, которого в обычной жизни звали Сергеем, первым обрел дар речи — у него все-таки была высшая медицинская закалка. Его профессиональный, цепкий взгляд хирурга лихорадочно, сантиметр за сантиметром сканировал мою кожу.

— Влад... это... это как вообще возможно? Какая, к черту, пластика? Это что за мистика, твою мать?!

— Ребята, это вы еще самое интересное не видели, — заговорщицки подмигнул я, наслаждаясь произведенным эффектом. — Помните мой старый, рваный осколочный шрам на шее? Ну, тот самый, из-под Грозного, который мне чуть сонную артерию в лоскуты не перебил?

Оба, словно китайские болванчики, синхронно, часто и быстро закивали. Этот шрам они знали наизусть, сами его когда-то перевязывали в полевом блиндаже.

Я левой рукой потянул вниз плотный воротник домашнего реглана, полностью открывая горло свету.

— А нет его больше. Чисто. Можете потрогать.

Сергей сделал короткий шаг вперед и дрожащей, непривычно холодной для врача ладонью провел по моей шее, сильно надавливая пальцами, словно пытался нащупать скрытый театральный грим или дорогую силиконовую накладку. Кожа под его пальцами была упругой, ровной и теплой.

— Но и это еще не всё, — я повернулся к ним правым боком и коротко похлопал себя ладонью по бедру. — Док, ты же отлично помнишь, как мне всего год назад, после того как сустав окончательно рассыпался, тазобедренный протез из титанового сплава вживили? Помнишь, как я каждую осень на погоду волком выл и хромал так, что клюкой паркет обивал? Шрама от той полостной операции тоже нет. Кожа ровная, как у младенца.

— А... а сам протез? Металл... он внутри? На месте?! — каким-то неестественно тонким, севшим от дикого нервного напряжения голосом выдавил из себя Андрей, непроизвольно сжимая кулаки.

— Вот именно ради ответа на этот вопрос я и хотел напроситься к Сереге в его клинику на ночной прием, подальше от лишних ушей, — серьезно ответил я, глядя друзьям прямо в глаза. — Понимаете, мужики... Ко мне полностью, на все сто процентов вернулась былая, курсантская подвижность суставов. Я боли больше не чувствую. Я двигаюсь легче и быстрее, чем в свои лучшие двадцать пять лет. Я хочу знать, что со мной сделал тот проклятый лес.

Чтобы наглядно, без лишних слов подкрепить свои заявления, я сделал два быстрых, кошачьих шага в сторону, освобождая пространство по центру комнаты. Корпус сработал на автомате, мышечная память вернулась мгновенно: я хлестко выкинул в воздух серию коротких, акцентированных ударов ногами, а затем, мощно оттолкнувшись от ковра, легко крутанул идеальное сальто назад, мягко и бесшумно приземлившись на согнутые колени. Никакого хруста, никакой простреливающей боли в пояснице.

— Мужики, я такого трюка лет пятнадцать уже физически сделать не мог, — плавно выпрямился во весь рост, переводя чистое, глубокое дыхание. — Связки порвал бы к чертям. А тут всю последнюю неделю только и делаю, что боевую форму в лесу отрабатываю. Тело само просит нагрузки.

Андрюха первым пришел в себя от увиденного акробатического этюда. Он шумно, со свистом сглотнул скопившуюся слюну и выразительно, со значением посмотрел на стоящую на столе бутылку.

— Так, Командир… Наливай. По самую кромку краев. И рассказывай всё от начала до конца. Без утайки. Иначе у меня сейчас инфаркт случится.

Поляну на кухонном столе мы накрыли в три счета, действуя по старой армейской привычке слаженно и без лишней суеты. В центре появились принесенная парнями мясная нарезка, исходящая паром ароматная пицца и запотевшее, покрытое инеем стекло. И вот под эту самую ледяную водку, под мерный, глухой стук хрустальных рюмок, я вывалил на них всю правду. Рассказал про глухой прифронтовой лес, странную неподвижную дымку, древний деревянный посох, мгновенное исцеление в малиннике, испуганную Чаяну у хрустальной реки и про то, как в упор расстрелял кочевников из модернизированного пулемета.

Когда я закончил свой рассказ, в комнате повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь далеким гулом весеннего проспекта за окном. Друзья сидели неподвижно, застыв над недоеденной пиццей, и не веряще, дикими глазами уставились на меня. Так смотрят на сумасшедшего или на человека, который только что объявил им о пришествии инопланетян. Они ждали подвоха, розыгрыша, но мой серьезный взгляд не оставлял им шансов на сомнения.

Я молча поднялся со своего места, вышел в спальню и через минуту вернулся назад. В правой руке я держал тот самый массивный деревянный посох, покрытый глубокой резьбой, а в левой — небольшую защищенную экшн-камеру. Не произнося больше ни слова, я щелкнул кнопкой на пульте телевизора, подключил флеш-карту к порту и отошел от огромного плазменного экрана в сторону, давая мужикам полный, беспрепятственный обзор.

Экран моргнул, прорезав полумрак комнаты ярким светом. Видеозапись, сделанная от первого лица с тактического шлема, началась ровно с того момента, как я с силой втыкаю посох в сырую лесную землю, и перед объективом, разрывая серую дымку, материализуется пологий берег незнакомой, хрустально-чистой реки. Дальше на записи во всех деталях шла моя встреча с перепуганными Чаяной и Тихомиром, наш странный, гортанный диалог с ментальным переводом.

После этого я нажал на пульте кнопку перемотки, пропустив марш-бросок через бор, и запустил воспроизведение прямо на сцене у деревянного забора. Комнату мгновенно наполнил записанный качественным микрофоном оглушительный, злой, частый стрекот модернизированного «Печенега», безжалостно косивший степняков прямо у частокола. Камера четко фиксировала фонтаны крови, панику лошадей и разлетающиеся в щепки щиты. Затем последовали четыре четких, сухих хлопка СВД, срезавших беглецов на опушке, и мое короткое, циничное прощание с ошарашенной древлянской молодежью. Видео резко оборвалось, и экран замигал ровным, мирным синим светом.

В мертвой тишине квартиры раздался хриплый, надсадочный, сорванный голос Дока, который так и не донес рюмку до рта:

— Наливай, Влад. Еще по одной. На этот раз — полные.

Я молча разлил прозрачную жидкость по хрустальным стопкам. Выпили до дна, не чокаясь. Я закинул в рот кусок остывающей пиццы, а ребята по-прежнему сидели неподвижно, не сводя с меня диких, горящих, полубезумных глаз. Ткань их привычной реальности трещала по швам.

— Повторить? — коротко спросил я, удерживая потяжелевшую бутылку над столом.

Они синхронно, как по команде на плацу, кивнули. Снова разлил. Выпили, и на этот раз уже нормально, размашисто закусили, постепенно приходя в себя от увиденного на экране.

Андрей, шумно, со свистом выдохнув через нос, повернулся ко мне и тихо, с каким-то глубинным, звенящим уважением произнес:

— Князь... Что делать-то будем?

— О, гляди, Док, — я слабо, одними уголками губ усмехнулся, — уже и Князя вспомнил. Позывной мой старый чеченский извлек из архивов памяти.

Сергей потер лицо широкими ладонями, с хрустом разминая пальцы и собираясь с мыслями:

— Влад, хорош хохмить. Ситуация запредельная. Говори прямо, без своих командирских загадок: что ты задумал?

— А чего мне думать? Я к тебе на обследование хочу напроситься. Официально, но без карточки и регистрации. Прямо сегодня ночью.

— Зачем так срочно? — на секунду не понял Док, моргая от усталости.

— Док, ну не тупи ты, а! — я выразительно, с оттяжкой постучал согнутым пальцем по деревянному столу. — Включи наконец свои врачебные мозги, ты же хирург! Если мой старый, изношенный, израненный осколками организм за один неполный день полностью омолодился... Если бесследно ушли все хронические болячки, шрамы и титановый сустав... Ну, думай дальше, развивай медицинскую мысль!

Сергей резко замер, и рюмка в его руке едва заметно звякнула о тарелку. Его взгляд медленно, тяжело переместился с моего лица на застывшего, побледневшего Андрюху. В глазах медика промелькнула внезапная, пугающая своей колоссальной масштабностью догадка. Он понял меня без слов.

— Ты... ты хочешь сказать, что мы, возможно... сможем помочь Алине? Дочке Андрея?

Андрюха тяжело, с глухим хрипом сглотнул. На его изрезанном морщинами лице отразилась такая отчаянная, дикая, безумная надежда, что мне на секунду стало не по себе. Наш железный боевой механик уставился на меня взглядом утопающего, который посреди ледяного океана вдруг увидел соломинку. В его глазах читалась не просто надежда, а отчаянная жажда чуда. Алина уже два года угасала от неизлечимой болезни, медленно сгорая изнутри под натиском недуга. Врачи в один голос советовали Андрею готовиться к худшему, их голоса звучали глухо и безнадёжно в стерильных коридорах больниц, где пахло антисептиком и безнадегой.

— Мужики, — я твердо поднял руки ладонями вперед, осаживая их внезапную панику, — я ведь не Господь Бог, в конце-то концов. И артефакт этот на молекулярном уровне не изучал. Чудес и гарантий обещать не могу. Но если этот чертов первозданный мир действительно лечит, если его регенерация правда сработает и на других людях — то почему, чёрт возьми, нам не попробовать? Мы обязаны вытащить девчонку.

Андрей в ту же секунду подорвался со стула, с грохотом отшвырнув его назад и едва не опрокинув обеденный стол. Локоть ударился о край, посуда звякнула в чашках — звук был пронзительным и тревожным.

— Всё! Я за дочкой! Я в больницу, привезу ее мигом, на руках донесу!..

— Тихо! Сидеть всем! — жестко, хлестко, бывшим командирским тоном, не терпящим возражений, оборвал я его порыв. Голос прозвучал сухо и твердо, отскакивая от стен кухни эхом. — Андрей, остынь и дыши глубже. Взял себя в руки, живо! Я прекрасно тебя понимаю, но сначала я иду к Доку. Он меня помучает, прогонит через все свои КТ и МРТ, посмотрит по анализам, что конкретно внутри клеток изменилось, и только после этого мы сделаем первые грамотные выводы. Это во-первых. Во-вторых, я понятия не имею, как именно работает этот эффект омоложения — в любом ли месте того мира, или только конкретно на той полянке у реки, где я посох в землю втыкал. И в-третьих, всё это нужно провернуть абсолютно тихо, без шума, пыли и лишних свидетелей. Желательно в каком-нибудь максимально закрытом, глухом месте, чтобы гражданские клиники нас не срисовали.

Андрей как-то сразу, в один миг обмяк под моим жестким командирским взглядом и послушно, покорно опустился обратно на скрипнувший стул. Понять его сейчас можно было вообще без лишних слов. Алине, его единственной дочке, исполнилось всего девять лет. Четвертая стадия рака, агрессивные метастазы по всему организму — гражданские светила медицины только разводили руками и сочувственно прятали глаза, тихо советуя несчастному отцу «просто готовиться к худшему».

Док осторожно, тяжелой ладонью приобнял Андрюху за вздрагивающее плечо, возвращая нашего Меха из пучины отчаяния обратно в суровую реальность:

— Так, Мех, отставить панику, нос выше. Завтра утром я Князя по полной программе через томограф прогоню, всю кровь до последнего лейкоцита разберем, анализы сделаем, и там уже на консилиуме будем решать. А Князь у нас на сегодня пить закончил. Боекомплект алкоголя исчерпан. Завтра в семь утра я заеду за тобой, и сразу ко мне в лабораторию, пока персонал не подтянулся.

— Нет, Док, — упрямо покачал головой Андрей, в чьих глазах после секундной слабости снова появился твердый, привычный блеск боевого офицера. — Я сам за ним на машине на рассвете заеду и лично к тебе в клинику доставлю. Конвой обеспечу. А ты уж проверь этого сивого жеребца как следует, по всем медицинским статьям. Он у нас теперь молодой, здоровый, пусть терпит.

Андрей грустно, но уже с первой живой, легкой теплотой усмехнулся, глядя на мою седую шевелюру.

— Логично, план утверждаю, — одобрил Сергей, поднимаясь из-за стола. — Тогда на сегодня официальное пьянство объявляется закрытым. Расходимся по казармам. А Князь сам тут со своей поляной на кухне приберется, посуду помоет. Хозяйственный барин.

И оба этих охламона, словно по невидимой команде «Разойдись!», синхронно вскочили со стульев и шутливым, но удивительно четким, отточенным годами строевым шагом отправились в темную прихожую к выходным дверям. Привычные армейские шутки были их единственным щитом от того безумного тектонического сдвига, который только что произошел в их головах.

Уже у самых дверей Андрюха резко замер на пороге, придержал выходящего Дока за локоть и внимательно, прищурившись, повернулся ко мне:

— Влад, постой. Один тактический вопрос. Ты когда с девицей этой у реки разговаривал… Вы вообще на каком языке изъяснялись? Древляне ведь, десятый век. Они по-нашему точно не шпрехают.

Я на секунду задумался, непроизвольно потирая гладкий подбородок и мысленно возвращаясь к тому странному, глухому эхо в собственной голове.

— Вот этого, брат, я тебе точно сказать не могу. Науке это неизвестно. Я её гортанную речь слышал и понимал идеально, до малейшего полутона. И отвечал ей на автомате, совершенно не задумываясь над подбором слов. Но на каком конкретно языке шло наше общение — славянском, древнерусском или современном — понятия не имею. Будто узоры на посохе сами нужные смыслы в моем сознании проявляли, минуя уши.

Мой честный ответ их, как ни странно, вполне удовлетворил. В мире, где Командир крутит сальто в пятьдесят пять лет и убирает пулеметным огнем отряды кочевников, языковой барьер казался сущим пустяком. Мужики молча, понимающе кивнули, пожали мне на прощание руки и наконец ушли, тихо прихлопнув стальную дверь.

Я остался в пустой квартире один. В тишине весенней ночи, наедине со своими тяжелыми, масштабными мыслями и деревянным артефактом, сиротливо прислоненным в углу коридора. Портал в прошлое ждал своего часа.

Это пилотные главы данного романа, жду ваши комментарии.

"Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку и обязательно подпишитесь на автора, то бишь меня. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!"