Кабинет тонул в полумраке, рассекаемом лишь резкими вспышками молний за окном. Вся накопленная за месяц неприязнь, все колкости и барьеры сгорели, оставив после себя лишь первобытный, удушающий голод. Карим подхватил Юлию под бедра, легко оторвав от пола. Она судорожно обхватила его талию ногами, впиваясь ногтями в его широкую спину сквозь тонкую ткань рубашки. В ее голове набатом стучала мысль, что это безумие, ошибка, но тело больше не подчинялось разуму. Оно требовало его — этого наглого, горячего кавказца, чьи руки сейчас сжимали ее плоть с собственнической грубостью.

Он перенес ее на широкий кожаный диван. Кожа мебели была прохладной, и этот контраст с обжигающим телом Карима заставил Юлию судорожно вздохнуть. Карим навис сверху, тяжело дыша. На секунду он замер, вглядываясь в ее лицо. Ее строгая прическа полностью распалась, каштановые волосы разметались по подушкам, губы распухли от поцелуев, а в глазах вместо привычного ледяного отвращения горел туманный, пьянящий блеск вожделения. Это была победа, но Карим вдруг поймал себя на мысли, что хочет не просто подчинить ее, а раствориться в ней. — Юля... - хрипло выдохнул он, и в этом звуке уже не было прежней мажорской спеси. Только чистая, концентрированная страсть. Его ладони, широкие и горячие, безжалостно избавили Юлию от остатков одежды. Карим лихорадочно сбросил свои брюки, обнажая крепкое, атлетическое тело. Юлия завороженно смотрела на его рельефный пресс, смуглую кожу и широкие плечи, чувствуя, как внутри все сжимается от сладкого, мучительного ожидания. Карим действовал властно, полностью забирая контроль над ее телом, и Юлию это пугало и восхищало одновременно. Его тяжелые, мускулистые бедра прижали ее к дивану, лишая малейшей возможности отстраниться. Он перехватил ее руки, заведя их за голову, и удерживал одной ладонью, заставляя Юлию чувствовать себя абсолютно беззащитной перед его силой. Юлии, привыкшей в своей прошлой жизни во всем быть сильной и контролировать каждый шаг, эта вынужденная покорность отозвалась внутри удушающей, пьянящей волной возбуждения. Ей отчаянно, до дрожи нравилось быть слабой в его руках. Свободной ладонью Карим медленно, с нажимом погладил ее бедра, заставляя Юлию судорожно выгибаться навстречу его пальцам. Он не спешил.

Опустившись ниже, он принялся ласкать ее губами и языком: его поцелуи спускались от шеи к ключицам, а затем к груди. Карим жадно приник к ее соску, слегка прикусывая его, отчего Юлия громко, не сдерживаясь, застонала. Этот стон окончательно лишил парня рассудка. Его пальцы скользнули в самую глубину ее влажного, пылающего лона. Властная, уверенная ласка заставила Юлию судорожно сжать бедра, ее дыхание стало рваным, а по телу прошлась первая, пока еще слабая волна экстаза. Она сама потянулась к нему, умоляя взглядом прекратить эту сладкую пытку. Карим вошел в нее единым, мощным и глубоким толчком. Юлия вскрикнула, запрокинув голову. Наполнение было таким полным и резким, что на мгновение у нее перехватило дыхание. Карим замер, давая ей привыкнуть, его кавказский акцент стал еще гуще, когда он горячо шептал ей на ухо бессвязные, хриплые слова на своем родном языке, перемежая их ее именем. А затем он задал сумасшедший, рваный ритм. Каждое его движение было напористым, глубоким до предела. Юлия выгибалась ему навстречу, полностью растворяясь в его тяжелых толчках. Она чувствовала, как его сильные пальцы до боли впиваются в ее бедра, направляя ее движения, задавая нужный ему темп. Зрелое, истосковавшееся по ласке тело Юлии плавилось под этим натиском. Комната кружилась перед глазами в такт вспышкам грозы. Вскрики Юлии смешивались с раскатами грома. В самый пик Карим резко прижал ее торс к себе, заставляя ощутить каждую мышцу своего тела, и ускорился. Мощная, ослепительная волна оргазма накрыла их одновременно, заставив Карима с глухим, животным стоном уткнуться в ее плечо, содрогаясь в финальных, глубоких толчках.

Утро наступило безжалостно и тихо. Дождь прекратился, и сквозь панорамные окна гостиную заливал блеклый, серый свет рассвета. Юлия открыла глаза и сразу почувствовала тяжелую, горячую руку Карима на своей талии. Они лежали в его огромной спальне, куда он перенес ее глубокой ночью. Воспоминания о случившемся обрушились на нее ушатом ледяной воды. Вся чувственность и магия ночи мгновенно испарились, уступив место оглушающему, горькому похмелью страсти. Психология взрослой, пережившей предательство женщины взяла верх. «Что я наделала? — с ужасом подумала она, чувствуя, как к горлу подступает комок тошноты и стыда. — Я опустилась до связи с избалованным мальчишкой, который младше меня на семь лет. Своим хозяином. Я превратилась в стереотипную служанку из дешевых романов». Ей стало противно от собственной слабости и от того, как легко она позволила ему подчинить себя. Физическое влечение ушло, оставив лишь пустоту и уязвленную гордость. Юлия аккуратно, стараясь не разбудить Карима, убрала его руку. Ее тело приятно ныло после бурной ночи, напоминая о каждом его прикосновении, но разум требовал бегства. Она быстро прошла в кабинет, собрала с пола разорванную блузку, колготки и кое-как натянула платье. Ее трясло от унижения. Когда она застегивала замок на туфлях в прихожей, за спиной раздался шорох. Карим стоял в дверях спальни, накинув на бедра шелковый халат. Его взгляд был затуманен сном, но в нем уже не было прежней дерзости — скорее, удивление и собственническое беспокойство. Юля? Ты куда? Время еще раннее, иди сюда, — он сделал шаг к ней, протягивая руку. Юлия резко отшатнулась, словно от удара. Ее лицо было бледным, а взгляд — ледяным и полным такого глубокого разочарования, какого он еще никогда не видел. — Не подходи ко мне, Карим, — ее голос прозвучал тихо, но хлестко, без всякого «Аслановича». — То, что произошло ночью — отвратительная ошибка.

Моя ошибка. Я позволила себе проявить слабость и связаться с избалованным, капризным ребенком, который привык покупать себе игрушки.

Карим замер, его лицо мгновенно потемнело, а челюсти сжались. Слова Юлии ударили прямо по его самому больному месту — его эго. — Ошибка? Ты сама умоляла меня не останавливаться, Юля. К чему эта комедия теперь?

— Это не комедия, — Юлия натянула плащ, ее руки слегка дрожали, но она держала спину прямо.

— Я увольняюсь. Деньги за отработанный месяц

агентство заберет само. С меня хватит этого дома, твоих домогательств и твоего высокомерия. Ты думаешь, что ты мужчина, Карим? Нет. Ты просто мальчик с бездонным кошельком своего отца. И ты никогда не сможешь купить то, что действительно имеет ценность.

Она развернулась, нажала кнопку вызова лифта и, не оборачиваясь, вышла, оставив Карима стоять в пустом, залитом серым светом пентхаусе. Его кулаки сжались с такой силой, что побелели костяшки. Гордая женщина снова растоптала его эго, но в этот раз внутри него поселилась не просто злость, а глухая, тяжелая решимость. Она назвала его мальчиком. И он пообещал себе, что заставит ее взять эти слова обратно.