Её волосы влажные на моей груди, когда мы лежим в моей постели, мои руки обнимают её. Я уверен, что горячая ванна в ванне на львиных лапах помогла. Я уверен, что и мой язык помог, когда он нежно ласкал её киску последние сорок пять минут. Но я всё ещё беспокоюсь, что ей больно.
В конце концов, я не маленький мужчина. Но что важнее...
Это был её первый раз.
Я был её первым.
Дикое, свирепо-собственническое чувство поднимается во мне, когда я смотрю на нежного ангела, полусонного в моих объятиях.
И я, чёрт возьми, буду её единственным.
Часть меня ненавидит себя за то, что не понял, насколько мало у неё опыта. Теперь, после ванны, мне стало совершенно ясно, насколько она неопытна.
Я был не просто первым мужчиной, который чувствовал, как её киска сжимается и кончает вокруг моего члена.
Я был первым, кто попробовал её на вкус.
Я был первым, кто довёл её до оргазма.
Я был первым, кто, блять, поцеловал её.
Блять.
Если бы я знал...
Я качаю головой. Если бы я знал, то что? Был бы я «нежнее» в наших прошлых встречах? Был бы я менее резким и властным в тоне, когда говорил ей «встань на грёбаные колени и проглоти мой член, как хорошая девочка»?
Боже, даже когда я думаю об этом, мой член твердеет между нами. Честно говоря, я не уверен, что знание того, что я знаю сейчас, изменило бы что-то. Не с тем, как она электризует меня. Как она бесит и бросает мне вызов.
Как она зажигает части моей души и сердца, которые, как я думал, я прижег много лет назад.
Роза тихо смеётся у моей груди, поворачивая голову и ухмыляясь мне. Её рука скользит вниз, и я стону, когда она проводит изящным пальцем по моему твердеющему члену.
— О чём задумался?
— Я вполне уверен, что ты можешь догадаться о характере моих мыслей.
Она ухмыляется, как кошка, поймавшая канарейку. Когда её кулак начинает смыкаться вокруг меня, я качаю головой и беру её руку в свою.
— Я хочу, чтобы ты сначала отдохнула.
Она закатывает глаза.
— Ты меня не сломал, знаешь. Ты был нежным, как и обещал.
— Почти, — бормочу я.
Она краснеет: — Ладно, почти-нежным. Но поверь, это было идеально.
— Дело в том, что мне нужно, чтобы ты отдохнула, потому что я не уверен, что смогу так же контролировать себя в следующий раз.
Её лицо заливается жаром, она закусывает нижнюю губу, глаза расширяются от похоти.
— О, правда...? — выдыхает она.
— Правда.
Она вздрагивает, проводя рукой по моей груди и прижимаясь ко мне. Затем я вижу, как её глаза метнулись к моей тумбочке, а затем обратно ко мне. Затем снова к тумбочке — к ящику, конкретно.
К чёрту.
Я имею в виду, полностью и окончательно к чёрту.
Она может знать. По крайней мере, часть.
— Это называется болезнью Таркова-Тимоса.
Она моргает, её глаза метнулись к моим.
— Что?
— Когда я сказал тебе, что у меня припадки, — тихо бормочу я. — Это... не они.
Она кивает, её глаза впиваются в мои.
— Так что же это...?
— Болезнь Таркова-Тимоса? Это... — Я закрываю глаза. — Это почему я такой.
— Невероятно одарённый анатомически?
Я усмехаюсь, затем улыбка исчезает.
— Невероятно злой.
Она хмурится: — Но ты... многое пережил. У тебя было много травм за последние...
— Это не просто обычный гнев, — устало бормочу я. — Это... всепоглощающий. Это как безумие, которое полностью захватывает и отключает остальную часть меня, пока я не знаю ничего, кроме ненависти и ярости.
Мой рот кривится, когда я смотрю на неё.
— Я называю его моим зверем. Моим монстром.
Она вздрагивает рядом со мной.
— Это чрезвычайно редкое неврологическое расстройство, при котором собственная иммунная система организма атакует части миндалевидного тела — оно находится в височной доле мозга — вызывая иррациональные и всепоглощающие приступы ярости и агрессии. Когда у меня случается приступ, это потому, что химия моего мозга нарушается. Болезнь повышает адреналин и полностью уничтожает уровень серотонина.
Я отвожу взгляд.
И в конце концов это убьёт меня.
Скоро.
Потому что болезнь Таркова-Тимоса стопроцентно смертельна, обычно к сорока годам. Приступы будут усиливаться и учащаться. Самодельное лекарство, которое я принимаю, чтобы оттянуть неизбежное, перестанет действовать.
В конце концов я поддамся безумию, вызванному яростью, и войду в состояние фуги на несколько дней или, возможно, неделю, пока болезнь будет с радостью разрушать мой мозг и другие жизненно важные органы.
А затем она убьёт меня.
Но я не говорю ей эту часть. Ей не нужно знать.
Роза хмурится: — Есть лекарство?
Я качаю головой: — Когда я говорю «редкое», я имею в виду, блять, редкое. Задокументировано всего двадцать пять случаев в мире, и четверо из них — мужчины в моей семье. У моего деда это было, как и у моего отца. Как и у меня.
Моя челюсть скрежещет.
— Как и у Джейкоба.
Она ничего не говорит. Ей не нужно. То, как она наклоняется, чтобы поцеловать мою грудь, говорит больше, чем любые слова.
— Это то... — Она замолкает. — Прости, забудь.
— Нет, говори.
Она смотрит на меня.
— Пожалуйста, — мягко говорю я.
— Поэтому Джейкоб...
— Убивал людей? — заканчиваю я за неё. Я качаю головой. — Нет. Он был просто... проблемным. Очень, очень проблемным.
— Мне так жаль, Оливер.
Я криво улыбаюсь, молча кивая в знак благодарности.
— У него с детства был и ряд других психических проблем. Пиромания, мания величия, комплекс злокачественного нарциссизма...
Я отвожу взгляд. Её рука берёт мою, сжимая.
— Я знаю, что они неправы, знаешь.
Я хмурюсь, глядя на неё.
— Кто неправ?
— Пресса, когда они строят догадки, что ты покрывал... ну, ты знаешь.
— И что заставляет тебя думать, что они неправы?
— Потому что я знаю, что ты любил его. И как бы ты ни был зол и как бы ты ни прятался от мира, я знаю, что у тебя есть моральный компас. Я знаю, что глубоко внутри ты хороший.
— Немало людей не согласились бы с тобой.
— Ну, они ошибаются.
Я улыбаюсь, наклоняясь, чтобы мягко поцеловать её.
— Лекарства действительно нет?
Я отвожу взгляд.
— Оливер?
— Есть шанс. Маленький.
— Правда? Это здорово!
Мои брови хмурятся.
— Это очень маленький шанс. И он полностью основан на технологии секвенирования генов и исследованиях, которых у меня нет.
— Ты можешь их получить?
Я тонко улыбаюсь.
— Именно за этим твой отец и отправился.
Её брови взлетают: — Холдинговая компания?
— Kensington Gardens Limited, — тяжело вздыхаю я. — В основном, это моя старая подставная корпорация, которой принадлежит лаборатория под названием Nanosplice Biotech Incorporated. У них и есть исследования и технологии.
— Что случилось, что они больше не у тебя?
Мои губы сжимаются.
— Случился твой отец.
Она напрягается, бледнея.
— Оливер...
— Когда я был молодым и чрезвычайно глупым, я также был чрезвычайно жадным. Я хотел уклоняться от налогов, поэтому создал холдинговую компанию на имя моей тогдашней жены.
Тень пробегает по лицу Розы.
— Родители Ванессы были дипломатами, и у неё было двойное гражданство в Великобритании и Монако, где нулевая ставка налога. Я купил Nanosplice Biotech, чтобы найти лекарство от одной из самых редких болезней в истории, что не делало её высокоприбыльным предприятием, — саркастично бормочу я. — Так что вся компания работала с огромными убытками, но если бы она когда-нибудь приносила деньги в будущем, я хотел, чтобы она была на имя Ванессы, чтобы минимизировать налоговое бремя.
Я хмурюсь.
— Год спустя Ванесса сбежала с твоим отцом.
Боль глубоко прорезается на её лице.
— Господи, Оливер...
— Ты должна знать, что она никогда не была мне дорога.
Я смотрю ей прямо в глаза.
— Я серьёзно. Мы поженились, потому что были из одного «типа» старых семей. Вот и всё. У нас был Джейкоб, а затем мы практически жили раздельно.
Она сглатывает: — Зачем ты мне это говоришь?
— Потому что я вижу ревность на твоём лице, малышка.
Её рот сжимается, она хмурится.
— Вовсе нет.
— Да.
Я ухмыляюсь.
Она тоже.
— Причина, по которой я очень сильно не люблю твоего отца...
— Ты можешь использовать слово «ненавижу», если хочешь.
— Ладно, причина, по которой я, блять, ненавижу твоего отца...
Она закусывает губу.
— Это не из-за какой-то брошенной любовной драмы. Я облегчённо вздохнул, когда Ванесса ушла к нему, даже если я был в ярости от того, как легко она бросила собственного сына. Что я ненавижу в Поле, так это то, что при разводе Ванесса получила эту холдинговую компанию.
Роза морщится: — Потому что она была на её имя?
— Да. И несколько лет спустя, когда она умерла...
— Мне жаль.
— Не стоит.
Она пытается сдержаться, но я всё равно вижу дьявольскую ухмылку на её лице.
— Когда она умерла, она и твой отец были официально женаты, поэтому компания перешла к нему. К тому времени она уже много лет была закрыта. Даже сейчас она существует лишь на бумаге и на жёстком диске. Но на этом жёстком диске хранятся все исследования и модели лекарства от болезни Таркова-Тимоса.
— Где жёсткий диск?
— Это вопрос на миллион долларов. Он был в банковской ячейке в Чикаго. Но я подкупил своих людей много лет назад, и его там нет. Я предполагаю, что он достался тому, кому твой отец продал холдинговую компанию. Потому что он это сделал.
Она кивает, прижимаясь ко мне.
— Что будет, если ты не найдёшь лекарство?
— Всё будет хорошо, — лгу я. — То, что ты дала мне на днях... это дерьмовая, временная версия лекарства. Такую можно сделать даже без технологии секвенирования генов на том жёстком диске. Врач, которого я нанял в Малайзии, делает его для меня.
— Значит, ты можешь продолжать принимать его?
— Да.
Это не ложь. Я могу продолжать принимать лекарство.
Просто однажды скоро оно перестанет действовать. Это не вернёт меня с края.
— Хорошо, — тихо бормочет она.
Я ухмыляюсь: — И почему это хорошо, принцесса?
— Потому что я привыкла к твоей мрачности и ворчливости.
— Я не ворчливый.
— Верно. Ты гораздо хуже, чем просто ворчливый.
Она хихикает, наклоняясь и нежно целуя меня.
— Но мне это нравится.
Её лицо заливается румянцем.
— Как и... ты мне нравишься.
Моё сердце стучит в груди.
— Ты мне тоже нравишься.
Она ухмыляется. Но затем та же тень, которую я видел раньше, снова омрачает её лицо.
Зелёная, ревнивая тень.
— Говори, что думаешь, Роза.
Её брови хмурятся.
— Ничего.
— Чушь.
Она хмурится: — Ладно, хорошо, я думала о том, что ты был женат дважды, включая бывшую жену моего отца, что немного...
Она делает гримасу, и я вопросительно смотрю на неё.
— Ты имеешь в виду Матильду?
— Да, — рявкает она. — Я имею в виду Матильду — выплёвывает она имя.
— Ты ревнуешь.
Её лицо становится багровым, рот снова сжимается в надутые губы. Она ничего не говорит, отворачиваясь от меня на бок.
— Всё нормально.
Я усмехаюсь.
— Роза, я на двадцать два года старше тебя.
— Я знаю, — капризно бормочет она.
— Я жил.
— Очевидно.
Я ухмыляюсь. Не потому, что её злость приносит мне радость — это совсем не так. Я ухмыляюсь, потому что эта ревность — нечто большее, чем просто ревность. Не говоря уже о том, что это умилительно.
Это так же, как я бы реагировал, если бы знал, что она была замужем дважды. Или если бы какой-либо другой мужчина когда-либо прикасался к ней, блять.
Честно говоря, я впечатлён её сдержанностью, учитывая, насколько мы похожи.
— Роза, если ты ревнуешь...
— Хорошо! — рявкает она, сверля меня взглядом через плечо. — Да, я ревную, хорошо!?
— Я никогда не прикасался к Матильде.
Она напрягается.
— Мы поженились из мести. Она злилась на Пола за то, что он бросил её и двух маленьких детей — твоих сводных сестёр. Я злился на Ванессу за то, что она бросила нашего сына. — Я хмурюсь. — Был также элемент соперничества между мной и моим старым другом Ноэлем...
Я медленно выдыхаю.
— Неважно. Суть в том, что мы поженились, чтобы дать некоторую стабильность жизни нашим детям и потому что она хотела разозлить Пола. Мы спали в разных комнатах. Я буквально ни разу не прикасался к ней.
Роза всё ещё в основном отвернулась от меня. Но я вижу, как её губы растягиваются в лёгкой улыбке.
— Что касается Ванессы...
— Мне не нужно слышать о...
— Нужно. Мы с Ванессой поженились, когда нам обоим было восемнадцать. Потому что наши семьи хотели этого. Господи, её отец и мой собирались вместе делать бизнес. Это было средневековое грёбаное соглашение. И зачатие Джейкоба было буквально последним разом, когда мы были вместе физически. Это было более двадцати лет назад.
Роза ничего не говорит. Но когда я провожу рукой по её голому бедру, она вздрагивает и выдыхает дрожащее, горячее дыхание.
— Всё ещё ревнуешь?
— Возможно, — надувается она.
— Это ужасно привлекательно, знаешь.
Она полуоборачивается ко мне, её лицо красное, она закатывает глаза.
— Да, конечно. Я уверена, что неуверенная маленькая девочка, ревнующая к твоим бывшим жёнам, супер сексуальна...
— Ревность не означает неуверенность. Это означает, что ты злишься, что кто-то ещё прикоснулся к тому, что по праву твоё.
Она закусывает губу, её глаза впиваются в мои.
— Роза, если бы ты рассказала мне о мужчине из своего прошлого, я бы бесился от ревности, — густо рычу я. — Не потому, что я неуверен. А потому, что он прикасался к тому, что моё и только моё.
Она вздрагивает, когда моя рука скользит по её гладкой коже, и её глаза расширяются.
— Это моё, — бормочу я, сжимая её задницу, прежде чем моя рука скользит выше по её бедру и рёбрам. — И это моё.
Я сжимаю её грудь, пальцы сжимают и катают сосок, заставляя её дыхание перехватывать. Я дразню ниже, и ещё ниже, чувствуя, как её живот втягивается под моим прикосновением.
— И это, — хриплю я, сжимая её киску, — это. Блять. Моё.
Мой член быстро твердеет до стали. И когда я провожу пальцем по её складкам и чувствую влажную росу, внутри меня что-то щёлкает.
Что-то голодное.
Одним движением я перекатываюсь на неё, слыша её всхлип, когда грубо прижимаю её лицом вниз к кровати. Моё колено раздвигает её ноги, и Роза стонет, когда я вонзаю два пальца глубоко в её скользкую, жадную маленькую киску.
— И похоже, ревность делает тебя мокрой, — тёмно бормочу я.
Она вздрагивает, тяжело дыша, когда её бёдра приподнимаются навстречу моим пальцам.
— Возможно, моё прошлое не такое, как ты себе представляла. Может быть, я совсем не такой, каким ты представляла меня в детстве, когда мечтала о принце на белом коне, который примчится и увезет тебя, — рычу я ей в ухо.
Роза стонет, когда мои колени раздвигаются по обе стороны от её бёдер, и я опускаю набухшую головку своего члена, чтобы дразнить её складки.
— Я... — она вздыхает, когда мои пальцы выходят из неё, и мой член скользит между её складок, замирая у входа. — Я... я не знаю, что я представляла...
— Каждая маленькая девочка мечтает о прекрасном принце.
— Но ты не принц, — задыхается она, всхлипывая и вздыхая, когда моя рука скользит вверх, сжимая её горло и слегка сдавливая.
— Нет. Я не он.
— Ты, возможно, злодей.
— Тогда, полагаю, я должен поблагодарить твоего дерьмового отца за комплексы, которые он тебе подарил.
— Боже мой, — задыхается она, заливая мой член влагой, когда нетерпеливо всхлипывает.
— Судя по тому, как ты течёшь для члена этого злодея.
Я вхожу наполовину одним толчком, и звук, вырывающийся из губ Розы, почти заставляет меня кончить прямо здесь.
— О, блять! — кричит она, вцепляясь в простыни, когда её лицо искажается от восхитительной муки.
— Больше...
Я выхожу и снова вхожу, глубже, чем раньше. Она такая, блять, тугая, но такая, блять, мокрая для меня. Всё, что я могу, — смотреть вниз, туда, где её красивые розовые складки растянуты так непристойно широко вокруг моей длины, жадно всасывая всё больше и больше меня, пока её задница не прижимается к моему прессу.
— Хочешь, чтобы тебя трахнул плохой парень? — рычу я. — Тогда тебе лучше быть готовой, чтобы тебя трахали как плохую маленькую девочку.
— Разрушь меня.
Два слова. Два слова, которые, возможно, самые грязные, блять, слова, которые она когда-либо говорила. И они взрывают меня, как выстрел.
Я рычу, сжимая её горло, выхожу и вхожу в неё, как поршень. Затем мы срываемся — два зверя, яростно набрасывающихся друг на друга. Я вколачиваюсь в неё; она вцепляется в меня. Я сжимаю прядь её волос, натягивая, пока она умоляет трахать её сильнее.
Я теряю себя в ней, вбивая её в кровать в слепом тумане похоти и страсти, пожирающих нас обоих. Пока мы не теряемся в сплетении конечностей и хриплых вздохов. Удовольствия и экстаза.
Роза кончает на мой член в третий раз, когда я больше не могу сдерживаться. Я прижимаю её, зарываясь членом до основания в её сжимающуюся, невероятно тугую маленькую киску, и опорожняю яйца в неё снова и снова, пока мы оба не падаем на кровать.
Я притягиваю её к себе, держа так крепко, что почти боюсь сломать её. Но когда я ослабляю хватку, она только крепче обнимает меня.
— Вот так, — задыхается она. — Вот так.
Она поворачивает голову, и наши губы встречаются.
Проклятый зверь и красавица, которая заставляет меня чувствовать себя человеком.
По крайней мере, пока.