Через несколько дней Сюй торжественно сообщил, что нас допустили к осеннему выходу императорской семьи в сады.

Слово «допустили» он произнёс с таким выражением, будто речь шла о награждении высоким орденом. Я же сперва решил, что нас просто пригласили на прогулку.

— Это регулярная дворцовая церемония, — пояснил Сюй. — Государь и императрица осматривают сады, беседуют с членами семьи и приближёнными, иногда принимают короткие доклады у слуг…

— То есть это всё-таки прогулка, — заключил я.

Сюй покачал головой.

— Нет, Александр Васильевич. Это церемония. На прогулке человек идёт туда, куда ему хочется. А во время церемонии даже государь следует особому порядку, хотя это и может выглядеть, как его прихоть.

Отец хмыкнул.

— Теперь понятно. В этом, полагаю, российский двор мало отличается от местного.

Нам выдали тёмные парадные сюртуки, императорские знаки мастеров и новые шёлковые пояса. Перед выходом Сюй ещё раз объяснил порядок. Стоять следовало у северной галереи. При появлении государя — поклониться. Смотреть на императора можно, но пристально разглядывать — нет. Ступать на центральную дорожку без приглашения запрещалось. Обгонять процессию не рекомендовалось даже в случае пожара.

Императорские сады дышали прохладой и ароматом запахом влажной земли. Конец сентября уже тронул листву золотом, но большая часть деревьев ещё сохраняла зелень. Между старыми соснами тянулись извилистые дорожки, над прудами выгибались белые резные мосты, а павильоны неожиданно появлялись на пути именно тогда, когда взгляд успевал насытиться видами природы.

Поначалу сад показался мне запущенным, почти диким. Но вскоре я заметил, что ивы и сосны у воды наклонялась уж слишком живописно, камни на берегу образовывали неслучайный ритм, а прорезь в стене открывала вид ровно на дальнюю пагоду.

Здесь труд мастера скрывали ещё тщательнее, чем механизмы в изделии Фаберже.

У северной галереи уже стояли чиновники, придворные художники, несколько генералов и дамы в традиционных платьях. Нас поставили ближе к концу ряда — достаточно почётное место, чтобы видеть процессию, но достаточно далёкое, чтобы не испортить выход незнанием всех тонкостей этикета.

Сюй занял место на полшага позади нас.

Сначала появились гвардейцы в церемониальных одеждах, за ними шли служители с жезлами, камергер, две придворные дамы и музыканты с небольшими струнными инструментами. Музыка звучала тихо, почти сливаясь с шелестом листьев.

Император шёл без головного убора, в тёмном одеянии с золотой вышивкой. Рядом находилась императрица. Её платье было расшито фениксами и облаками, но внимание привлекала не роскошь ткани, а то, как держалась сама государыня. Спокойно, прямо, без видимого усилия, и, несмотря на возраст, в каждом движении государыни сквозила грация юной девушки. Чуть позади следовал наследник, затем родственники императорского дома и свита императрицы.

Среди придворных дам не было суеты. Одна несла веер, другая — небольшой ларец, третья следила за краем длинного рукава государыни. За ними шли врач, секретарь и ещё две фрейлины.

Мы поклонились одновременно с остальными.

Процессия должна была пройти мимо, но государь остановился.

— Мастера Фаберже уже привыкли к нашим церемониям? — спросил он.

— Благодаря наставлениям господина Сюя и почтенных служителей Двора мы пока не успели совершить ничего непоправимого, Ваше Императорское Величество, — ответил я.

Сюй перевёл. В глазах наследника мелькнула улыбка. Император лишь кивнул, зато императрица посмотрела на меня с интересом.

— Как вам осенний сад, почтенные мастера? — спросила она.

Я оглянулся на пруд. В воде отражались сосна, красный павильон и кусок бледного неба. Стоило сделать два шага в сторону — и композиция распадалась.

— Он похож на очень сложный механизм, государыня, — сказал я. — В хорошем механизме зритель не должен видеть, сколько сил потребовалось, чтобы всё двигалось правильно. Здесь я тоже сперва не заметил работы мастеров.

Императрица выслушала перевод и улыбнулась.

— Значит, вы начинаете понимать наши привычки.

— Пока лишь начинаю понимать, сколь многого не понимаю.

— Это уже больше, чем знают многие.

Государь пожелал пройти до Павильона Осеннего Света. Хэ Чжэньго едва заметным жестом указал нам, где занять место. Мы с отцом оказались рядом с Гу Вэймином и двумя хранителями сада.

Сюй шёл сзади и успевал одновременно переводить, следить за нашими шагами и не наступать на церемониальное одеяние чиновника перед ним. У меня и половина этого получалась с трудом.

У пруда императрица остановилась возле клумбы с хризантемами. Цветы были белыми, жёлтыми, тёмно-красными и почти зелёными. Наследник спросил у отца о новой конструкции Печати. Я коротко описал неподвижного дракона и пять сфер, проходящих перед ним по кругу порождения.

— Сад помог вам найти решение? — спросил государь.

— Скорее, подтвердил его. Здесь всё устроено вокруг порядка, но ни один камень не выглядит так, словно его специально положили на этом месте.

Император посмотрел на сад и ничего не ответил. Однако, когда процессия двинулась дальше, Гу Вэймин негромко сказал через Сюя:

— Иногда молчание государя означает, что ответ не потребовал исправления.

Для Поднебесной это уже можно было считать похвалой.

Мы сопровождали свиту ещё четверть часа, затем Хэ Чжэньго разрешил нам остаться у павильона. Вскоре длинная процессия исчезла за деревьями.

Я посмотрел на пустую дорожку.

Несколько дней назад китайские символы казались мне набором задач, к каждой из которых существовал правильный, но секретный, ответ. Теперь я начал узнавать одну и ту же мысль в механизме, каллиграфии и саде.

Поднебесная сама себя медленно открывала. И теперь уже без переводчика.

* * *

В ту же ночь мы связались с Петербургом.

Звонок назначили на половину двенадцатого. У нас было уже поздно, зато дома только приближался вечер. Сюй распорядился установить защищённое соединение и оставил нас одних в кабинете.

Экран мигнул. Сначала появилась часть потолка, потом край люстры, чья-то ладонь и, наконец, лицо Лены.

— Получилось! — объявила она. — Мама, получилось! Связь есть!

— Поверни устройство, — раздался голос Лидии Павловны. — Мы видим только твоё ухо.

Изображение качнулось. Перед нами открылась знакомая гостиная. За окнами темнел мокрый Петербург, по стеклу ползли дождевые капли. Лидия Павловна сидела на диване, рядом устроился Денис Ушаков. На столе стояли чайник, пирог и блюдо с яблоками.

— Доброй ночи, путешественники, — сказал Денис.

Отец подался ближе к экрану.

— Лидочка.

— Васенька…

Они произнесли всего по одному слову, однако Лена сразу улыбнулась и отвела взгляд. Я сделал вид, что проверяю качество связи.

— Как вы там? — спросила Лидия Павловна. — Как устроились?

— Прекрасно, — ответил отец. — Нам выделили отдельный дом, мастерскую, библиотеку и столько прислуги, что я до сих пор не запомнил всех имён.

— А работа?

— Сложная.

— Значит, тебе нравится, — усмехнулась мама.

— Очень.

Они улыбнулись друг другу. Экран передавал изображение безупречно, но расстояние всё равно чувствовалось.

Лена потребовала рассказать о Запретном городе. Я описал дворы, павильоны и сегодняшний выход в сады. О сорванном покушении на наследника и записке говорить не стал. Родным хватало собственных причин волноваться.

— Значит, ты теперь гуляешь с китайским императором? — спросил Денис.

— В основном стараюсь не переходить ему дорогу. А в Петербурге без меня спокойно?

Денис задумался.

— Подозрительно. Представляешь, за последние дни никто не пытался разрушить Дом Фаберже. Я начинаю скучать.

— Всё равно не расслабляйся, — усмехнулся я.

В дверях гостиной появилась Марья Ивановна. Она несла новую тарелку с пирожками, увидела экран и немедленно поставила тарелку на стол.

— Ну-ка, ваше сиятельство, дайте мне взглянуть на Василия Фридриховича… — попросила она.

Денис повернул экран к домоправительнице. Марья Ивановна приблизилась к экрану и внимательно осмотрела нас обоих.

— Александр Васильевич, вы, сдаётся мне, похудели.

— Ничего подобного, дражайшая, — улыбнулся я. — Связь искажает.

— Связь мне ничего не искажает! Василий Фридрихович, вон, тоже осунулся.

— Мы прекрасно питаемся, — заверил отец.

— Чем?

— Уткой, мясом, рыбой, овощами…

— И всё, небось, острющее?

— Не всё.

— Значит, половина. Я так и знала. А супы хоть дают?

— Даже борщ, — осклабился отец.

Марья Ивановна замерла и приложила руку к груди.

— Какой это ещё борщ в Китае? Да эти басурмане его и знать не знают…

— С имбирём, — честно признался я.

Она перекрестилась.

— Это не борщ. Это… извращение!

Мы с отцом переглянулись и едва сдержались, чтобы не расхохотаться.

— Повар у нас превосходный, будьте спокойны, — сказал я. — Мастер Пэн готовит и китайские, и европейские блюда.

— Мастер он или не мастер, а вы ему скажите: Василию Фридриховичу утром нужна овсянка. И не какая-нибудь с водорослями, а нормальная.

— Непременно передам.

Марья Ивановна удовлетворённо кивнула и отошла от экрана.

Родные рассказали, что в Петербурге вторую неделю идут дожди. Днём было около десяти градусов, к вечеру поднимался ветер с Невы. В доме готовились к холодам, проверяли отопление, а в мастерской успешно закончили небольшой, но ценный заказ для купца Игнатьева.

Лена показывала новые эскизы, Денис рассказывал светские и деловые новости. На несколько минут расстояние словно исчезло, словно мы снова сидели в одной гостиной и обсуждали обычные дела.

Потом часы за спиной отца пробили полночь.

— Вам нужно отдыхать, — сказала Лидия Павловна.

— Ещё несколько минут, — ответил Василий.

— Тогда ты завтра будешь жаловаться на головную боль.

— Не буду, обещаю.

Лена и Денис начали прощаться. Марья Ивановна ещё раз велела нам нормально есть. Вскоре в гостиной осталась только Лидия Павловна.

Я тактично поднялся, решив оставить их наедине.

— Пойду проверю кое-что в кабинете.

Отец с благодарностью на меня посмотрел. Я вышел в соседнюю комнату и прикрыл дверь.

Разговор продолжался ещё минут двадцать. Я не слушал слов. Голоса звучали тихо, иногда Лидия Павловна смеялась.

А в мастерской на верстаке стоял макет Печати, над которым золотой дракон оставался неподвижным, пока мир вокруг него продолжал движение.

* * *

На следующее утро наш завтрак прервал Чжао Синь.

Секретарь вошёл с лакированным подносом, на котором лежал кремовый конверт с двумя печатями.

— Приглашение от управления Императорской сокровищницы, — сказал он с лёгким поклоном. — Особое распоряжение наследного принца. Сегодня вам продемонстрируют реликвии династии.

Отец поставил чашку.

— Большая честь. Когда нам надлежит прибыть?

— В десять часов.

Я посмотрел на часы. Было без двадцати девять.

— У нас в запасе час и двадцать минут, — заметил Сюй, тоже взглянувший на часы. — Успеем подготовиться.

Приглашение подписала госпожа Вэнь Жулань, хранительница личной коллекции императорской семьи. Формулировка занимала целый лист и сообщала, что Его Императорское Высочество желает показать приглашённым мастерам часть собрания династии.

— Насколько это необычно? — спросил отец по дороге.

— Иностранным гостям иногда показывают отдельные предметы, — ответил Сюй. — Но вас пригласили в основное здание сокровищницы. Я и сам никогда там не был.

— Значит, это особая милость.

Сюй улыбнулся.

Здание Сокровищницы находилось в восточной части внутренних покоев. Невысокое, прямоугольное, с серой черепицей и почти без окон, оно выглядело куда скромнее соседних павильонов. Только бронзовые двери, охранные контуры и количество гвардейцев выдавали истинное назначение.

На входе нас проверяли дольше, чем перед аудиенцией у государя. Забрали телефоны, часы, перочинный нож отца и даже серебряный карандаш, который я забыл во внутреннем кармане.

За второй дверью нас ждали наследный принц и госпожа Вэнь Жулань. Хранительница была одета в тёмное европейское платье с традиционной вышивкой по вороту. В руках она держала связку тонких ключей и небольшой планшет.

Мы поклонились.

— Государь дозволил показать вам собрание нашего дома, — сказал принц. — Он надеется, что произведения мастеров прошлого помогут вам найти вдохновение.

— Для нас это величайшая честь, Ваше Императорское Высочество, — ответил отец с поклоном.

— Мы благодарны государю за доверие, — добавил я.

Наверняка предложение исходило от самого наследника, ведь он был заинтересован в успехе заказа не меньше нашего. Но вслух я этого, разумеется, не сказал. Если принц хотел представить помощь как волю отца, значит, так было правильнее.

Госпожа Вэнь приложила ладонь к бронзовой пластине. По створкам прошла золотистая линия, внутри тяжело сработали запоры.

Двери открылись.

Первый зал был посвящён искусству Поднебесной.

У дальней стены возвышалась нефритовая гора высотой почти в человеческий рост. Из цельного серо-зелёного камня мастер вырезал скалы, сосны, павильоны и крошечных путников. Облака на вершине были тоньше ногтя, но ни одна ветвь не сломалась.

— Её создавали одиннадцать лет, — рассказала госпожа Вэнь через Сюя. — Работали три поколения одной семьи.

Я обошёл гору сбоку. Швов не было. Только в основании я заметил участок старой реставрации.

— Здесь меняли крепление после падения? — спросил я.

Хранительница посмотрела внимательнее.

— После землетрясения. Двести восемь лет назад.

— Реставратор превосходно подобрал состав. Цвет изменился меньше, чем должен был.

— Вы первый гость, который спросил не о цене горы.

— Это произведение бесценно.

Дальше стояли древние бронзовые сосуды с узорами таотэ, императорские печати из белого и зелёного нефрита, многоярусные шкатулки из резного дерева. В отдельной витрине хранилась чаша, покрытая перегородчатой эмалью. Сотни тонких серебряных линий образовывали облака и волны.

Отец долго рассматривал внутренний край.

— Перегородки поставлены после первой формовки, — сказал он.

Вэнь кивнула.

— Мастер оставил записи. Он трижды переделывал рисунок.

В следующем зале находились сокровища других стран Азии. Индийский кинжал с рукоятью из цельного изумруда, покрытую золотыми цветами. Рядом лежало ожерелье эпохи Великих Моголов: плоские алмазы соединялись с изумрудами и жемчугом.

— Как они закрепили центральный камень? — спросил отец.

Мы с ним одновременно наклонились к витрине.

— Закрытая пластина сзади, — сказал я.

— Тогда оправа должна быть толще.

Госпожа Вэнь позволила включить боковое освещение. На камне проявилась тонкая тень.

— Скрытая перемычка, — понял отец. — Великолепно.

В японской части были шкатулки с золотым лаком, маски, миниатюрные фигурки и гарды мечей. На одной железной гарде мастер изобразил осеннюю траву несколькими золотыми насечками. Материал стоил несравнимо меньше индийских алмазов, но задержала она меня дольше.

— Почему этот экспонат привлёк вас? — спросил принц.

— Мастер остановился вовремя. Добавь ещё одну травинку — и всё станет хуже.

Принц улыбнулся.

В персидской витрине лежала астролябия, покрытая серебряными надписями. Она напомнила мне башню наследника и будущую Звезду. Только здесь движение небес не скрывалось внутри украшения, а было разложено на плоских пластинах, понятных лишь учёному.

Европейская коллекция занимала три зала. Французские часы, английские автоматы, немецкие музыкальные шкатулки, итальянские камеи, русские эмали… Один автомат изображал павлина, распускающего хвост при заводе, похожего на знаменитые часы в Эрмитаже.

Госпожа Вэнь показала несколько изделий европейских ювелирных домов. У каждого была безупречная техника, дорогие камни и собственный характер. Но сильнее всего запоминались не самые крупные бриллианты.

В одной витрине лежала простая серебряная табакерка с вмятиной на крышке.

— Её носил прадед государя во время военного похода, — объяснила хранительница. — Вмятина появилась после падения с лошади. Он запретил исправлять её, чтобы она напоминала ему о его неосторожности.

В другой нише хранился маленький нефритовый браслет императрицы, умершей молодой. На внутренней стороне были вырезаны имена детей.

Материалы в этих вещах не поражали редкостью. Но именно возле них наследник и Вэнь говорили тише.

— Сокровищница хранит не самое дорогое, — сказал я. — Она хранит то, что нельзя заменить.

— Иногда это одно и то же, — ответила госпожа Вэнь. — Но не всегда.

Я подумал о трёх будущих реликвиях. Государь не просил нас доказать богатство династии. Для этого ему хватило бы одного такого зала. Он хотел оставить семье предметы, которые будут помнить их владельцев.

Сад Феникса не должен существовать только для демонстрации красоты птицы. Звезда — только ради хитрого механизма. Даже редчайшие камни оставались лишь материалом, пока не обретали историю.

Наследник заметил, что я снова посмотрел на старую табакерку.

— Теперь я покажу вам мой любимый зал, — сказал он.

Госпожа Вэнь открыла узкую дверь в конце галереи. За ней находились самоцветы.

Мне доводилось видеть крупнейшие частные коллекции Европы, российские императорские камни и сейфы людей, способных купить небольшое государство вместе с его долгами.

Но в этом зале, казалось, собрали все самоцветы мира.

Витрины стояли вдоль стен и расходились от центра лучами. Свет в каждой был настроен отдельно: холодный для синих камней, тёплый для жёлтых и красных, рассеянный для опалов. Необработанные кристаллы лежали рядом с огранёнными образцами, чтобы можно было увидеть путь от породы до драгоценности.

Принц остановился у густо-синего камня с фиолетовым оттенком.

— Танзанит, — сказал он по-русски, отпустив Сюя к соседней витрине. — Его находят только в одном месте, у подножия Килиманджаро.

— Молодой камень для ювелирного рынка, — заметил я. — Но цвет выдающийся.

— Говорят, месторождение может иссякнуть уже к середине этого века.

Рядом лежал чёрный опал из Австралии. На тёмной основе вспыхивали зелёные, синие и красные полосы. Обычный молочный опал рядом казался бледным родственником.

— Почти все такие камни находят в австралийских шахтах, — сказала Вэнь. — Тёмные образцы встречаются гораздо реже светлых.

Ларимар выглядел как кусок тропического моря, застывший в камне. Белые линии на голубой поверхности напоминали солнечные блики на волнах.

— Единственное значительное месторождение находится в Доминикане, — пояснил Сюй. — Это редкая разновидность пектолита.

Турмалин Параиба светился неоновым голубовато-зелёным цветом, словно внутри горела электрическая лампа. Я попросил изменить освещение. Даже в полумраке камень не потерял яркости.

— Из-за высокого содержания меди в породе, — припомнил я.

— Первые образцы нашли в Бразилии, — подтвердил принц. — Теперь похожие добывают и в Африке, но лучшие бразильские камни стоят дороже многих бриллиантов.

Потрясающей красоты сапфир падпараджа лежал в отдельной нише. Розовый и оранжевый цвета смешивались в нём, как в закатном небе.

— Название означает цвет лотоса, — сказал Сюй. — Такие камни традиционно добывали на Цейлоне.

У российского александрита я задержался из профессиональной гордости. При дневном свете он был сине-зелёным. Вэнь переключила лампу — и камень стал красно-фиолетовым.

— Найден на Урале в тысяча восемьсот тридцать шестом году, — сказал принц. — Назван в честь вашего императора Александра Второго. Один из немногих камней, которые умеют менять характер вместе с освещением…

— Как придворные, — добавил наследник с лёгкой улыбкой.

Редкие тааффеиты выглядели немного скромнее: сиреневые, серые, зеленоватые, почти бесцветные. Однако редкость делала их желанными сильнее внешней яркости. Небольшие кристаллы находили на Цейлоне, в Танзании и иногда в Поднебесной.

А вот любимый китайцами жадеит сорта «Империал» выглядел как концентрированный зелёный свет. Крупнейший огранённый образец в центральной витрине оценивался примерно в два миллиона долларов, хотя госпожа Вэнь сразу уточнила, что династия не никогда не рассматривала возможность продажи.

— Это же красный берилл? — спросил я, остановившись у следующей витрины.

— Именно он, — с гордостью ответил принц.

Этот камень был небольшим, меньше ногтя, и, как все бериллы, довольно хрупким. Его добыли в горах Вахо-Вахо в американском штате Юта. На сто пятьдесят тысяч алмазов ювелирного качества приходился примерно один такой кристалл.

— Бедолага, — сказал я.

— Почему же, господин Фаберже?

— Редкостью он превосходит почти все экспонаты в зале, но случайный посетитель пройдёт мимо и решит, что это всего лишь плохой рубин.

— Некоторые вещи понятны лишь ценителям.

Я уже решил, что красный берилл завершает коллекцию, когда наследник подвёл нас к отдельной витрине у дальней стены, и я остановился как вкопанный.

В витрине лежал красный алмаз. Редчайший камень в мире.

Два с половиной карата, что для таких камней было гигантским весом — обычно на рынок попадали камни весом меньше карата. Овальная огранка, исключительная чистота и цвет, который невозможно было спутать ни с рубином, ни с гранатом, ни со шпинелью. Не розовый, не пурпурный, не коричневатый. Чистый глубокий красный оттенок, закованный в грани алмазного блеска.

Я, кажется, забыл, что когда-то умел дышать.

Для обычного человека это был просто небольшой красивый камень. Для ювелира увидеть настоящий красный алмаз такого размера означало примерно то же, что для альпиниста — подняться на Эверест.

Я подошёл ближе к стеклу.

Свет проходил через грани и возвращался красными вспышками. Огранщик сохранил массу, но не пожертвовал игрой. Овал был чуть вытянут, поясок тонкий, площадка меньше современной нормы. Работа старой школы.

— Единственное известное крупное месторождение красных алмазов находилось в австралийском Аргайле, — говорил принц. — Но большинство найденных камней весили значительно меньше этого экземпляра. Этот считается одним из крупнейших. Увы, месторождение полностью выработано, и новых пока не открыли…

Я слышал его вполуха, заворожённо рассматривая диковинку.

— Его подарили моему деду, отцу нынешнего государя, — продолжал рассказ наследник. — Во время шторма в южных морях яхта принца Уэльского потеряла управление и подала сигнал бедствия. Корабль Поднебесной первым услышал его и изменил курс.

Витрина отражала лицо принца, но я продолжал смотреть на камень.

— Спасательная операция продолжалась всю ночь. Принца Уэльского и его людей сняли с яхты, прежде чем она затонула. Генерал-губернатор Австралии отвечал за безопасность гостя, поскольку в тот момент наследник британской короны находился на австралийском судне. В благодарность за спасение он преподнёс моему деду этот алмаз.

— Достойная история, — сказал Василий.

— Дед считал, что камень ценен не редкостью, а памятью о людях, которых успели спасти. Этот алмаз так и назвали — «Принц Уэльский».

Госпожа Вэнь отключила верхний свет и включила боковой. Красный цвет стал темнее, почти кровавым, но не утратил красоты.

— Саша, — позвал отец.

— Да?

— Ты уже несколько минут не двигаешься.

— Я изучаю огранку.

— Разумеется.

Наследник улыбнулся.

— Что бы вы сделали с таким камнем?

Неожиданный вопрос вернул меня в реальность.

Я ещё раз посмотрел на алмаз. В мыслях возникло кольцо — простое, с тонкой оправой, которая удерживала бы камень и не пыталась спорить с ним. Почему-то я сразу представил женскую руку.

— Ничего лишнего, — ответил я. — Дал бы ему правильное место и постарался не мешать солировать.

— Как вашему неподвижному дракону?

— Пожалуй.

Принц посмотрел на камень.

— Гу Вэймин наверняка одобрил бы эту мысль.

Я, наконец, заставил себя отойти от витрины. В следующем шкафу лежали звёздчатые рубины и сапфиры, дальше — редкие жемчужины и метеоритные кристаллы. Экскурсия продолжалась, и каждый новый образец в любой другой день заслуживал бы моего полного внимания.

Но красный алмаз уже навсегда врезался в мою память.