К моему удивлению, разрешение на выход в город нам оформили быстро. Уже следующим утром у ворот нас ждали Сюй, секретарь Чжао Синь и двое мужчин в простых тёмных халатах.

Эта парочка рослых ребят изображала помощников секретаря, но получалось у них это неубедительно. Оба шли в ногу, не смотрели на вывески и оценивали каждого прохожего.

— Раз господа Фаберже пожелали увидеть рынок, мы его покажем, — сказал секретарь.

Едва мы ступили за последние ворота Запретного города, Пекин обрушился на нас какофонией звуков.

После упорядоченных дворов, дорожек и лужаек Пекин казался огромной мастерской в разгар срочного заказа. Скрипели телеги, ревели моторы, звенели колокольчики велосипедистов. Торговцы выкрикивали цены, а зазывалы — названия фирменных блюд своих забегаловок. Между прохожими протискивались носильщики с корзинами, мальчишки-лоточники, степенные старушки и уличные собаки — тоже вальяжные.

Отец шумно втянул воздух, в котором смешались странные ароматы специй, трав, чая и бензина.

— Вот теперь похоже, что мы действительно приехали в Китай.

— Дворец тебя не убедил?

— Дворец демонстрирует то, каким государство хочет выглядеть. Рынок показывает то, какое оно есть на самом деле.

Мы прошли вдоль ремесленных дворов, миновали ряд харчевен и оказались перед широкими воротами. За ними теснились навесы, лавки и толпа такой плотности, что наши охранники впервые перестали притворяться и начали активно работать локтями.

На рынке продавалось всё.

Слева кричали утки, справа на прилавках лежали сушёные змеи. Дальше висели связки красных фонарей, горы ткани, медные тазы, фарфор, корзины, резные таблички, бумага, гребни, специи и порошки самого подозрительного вида.

— Куда сначала? — спросил Сюй.

Отец молча указал туда, где на солнце блеснула синяя эмаль. У него на это чутьё работало быстрее, чем у собак — на еду.

Среди всей давки, шума и живности мы безошибочно нашли людей, которые делали вещи руками. Дом Фаберже находит своих в любой стране.

Первый час пролетел незаметно.

У мастера перегородчатой эмали стояли чаши, коробочки и небольшие фигурки зверей. Работа была не дворцовая: проволока местами лежала неровно, где-то шов был толще положенного, цвет иногда убегал в соседнюю ячейку. Госпожа Чэнь за такое отправила бы подмастерье мыть печи до следующего года.

Зато мастер позволял себе то, чего Чэнь не простила бы даже гению: сочетания без оглядки на приличия. Ярко-синий рядом с тёплым жёлтым, чёрный фон под розовыми цветами, зелёные облака вокруг красного дракона… Дворцовая школа сочла бы это неправильным, но здесь мастер явно самовыражался.

— Смело, — сказал отец.

— И дёшево, — добавил Сюй.

— Одно другому не мешает.

Я купил небольшие серьги в форме цветка сливы. Синие лепестки были обведены тонкой медной нитью, в середине — крошечная белая точка. Работа простая, без претензий, но выполненная человеком, который точно знал, когда нужно остановиться и не добавлять лишнего.

— Для Аллы? — спросил отец.

Я покачал головой.

— Для Лены. Она любит такие незамысловатые вещи.

Для Лидии Павловны отец выбрал подарок сам. Он долго перебирал серебряные шпильки, проверял пайку большим пальцем, отбраковывал всё слишком яркое. Наконец, Василий всё нашёл одну с небольшим нефритовым цветком. Камень не редкий, зато чистый, а пять лепестков сидели на гибких серебряных стеблях и слегка дрожали при движении — не от механизма, просто от тонкости проволоки.

— Разве мама носит шпильки? — спросил я.

— Полагаю, теперь иногда будет носить.

В ряду резчиков по дереву мы нашли подарок Денису. Небольшая шкатулка была собрана без единого гвоздя и без видимого замка. Я слышал о таких, но живьём увидел впервые. Торговец трижды сдвинул разные планки, нажал на угол — и крышка открылась.

— Возьмём, — сказал я. — Для Ушакова.

— Что он будет в ней хранить? — спросил отец.

— Сначала своё самолюбие. После третьего часа безуспешных попыток открыть — оно как раз поместится.

Для Марьи Ивановны мы выбрали фарфоровую чайницу с синими карпами — ей должно было понравиться.

Себя мы тоже не обделили, но решили выбрать сувениры немного с другим смыслом.

На прилавке резчика лежали десятки каменных печатей: квадратные, круглые, высокие, приземистые, со львами, драконами, черепахами и просто гладкими навершиями. Красный камень был похож на сургуч, серый — на дождевое небо, белый просвечивал по краям, как плохо очищенный лёд.

Мы выбрали две одинаковые печати из тёмно-зелёного камня. Резчик спросил, какие знаки нужно нанести.

Сюй долго объяснял наши имена. Пока резчик работал, я отошёл к соседнему прилавку.

Там продавали бумажные игрушки: драконов, фонари, веера, складные картинки. Старик показал мне небольшую книжечку, перевязанную нитью. В закрытом виде она была толщиной в палец. Но когда он развёл обложки, между ними поднялся целый сад: беседка, мостик, деревья, бумажные птицы. Всё раскрылось одним движением, без единого лишнего усилия.

Я попросил повторить.

Старик закрыл сад. Плоскости легли друг на друга. Открыл — и беседка поднялась, деревья разошлись веером, мост повис над нарисованной водой.

Отец уже стоял рядом.

— Видишь?

— Вижу.

Мы одновременно потянулись к игрушке и столкнулись пальцами.

Принцип был простым, но гениальным. Именно поэтому мы и не подумали о нём раньше. В проекте Сада Феникса для императрицы четыре времени года поднимались на отдельных платформах. Механизм получался тяжёлым, требовал слишком много места и при малейшем перекосе превращал весну в стихийное бедствие.

Здесь же ничего не поднималось само по себе. Одна плоскость тянула вторую, вторая раскрывала третью. Шарнирами служили обычные сгибы. В драгоценном исполнении бумагу заменили бы тонкие золотые пластины, сгибы — скрытые оси, а тягу дал бы общий поворот сада.

— Четыре сектора вокруг центра, — сказал я. — Раскрываются последовательно.

— И складываются внутрь ларца без отдельных кареток.

— А феникс остаётся над ними, — добавил я.

— Не над ними. Между ними. Иначе крылья будут слишком высоко.

Я повернул игрушку боком.

— Если ось сместить…

Сюй встал между нами и стариком.

— Господа, сначала купите вещь. Потом можете разобрать её на глазах у продавца.

Мы купили сразу три таких игрушки. Один — разобрать. Второй — сохранить как образец. Третий отец решил отвезти домой, на память.

Торг за остальные покупки занял ещё четверть часа, и за этим было забавно наблюдать. Сюй называл цену, торговцы хватались за сердце и клялись, что их дети останутся даже без миски риса.

Отец не участвовал в разговоре вовсе. Он молча брал изделие, находил дефект и клал обратно на прилавок. Это действовало сильнее любых слов — и куда быстрее.

— Вы разоряете честного человека, — объявил торговец печатями через Сюя.

— Спроси, готов ли честный человек вырезать вторую печать заново, — сказал отец. — На боку царапина.

Я наблюдал и постепенно понимал: рынок устроен почти как двор. Здесь тоже нельзя было сразу назвать то, чего хочешь. Следовало обменяться поклонами, выразить уважение, пережить небольшую драму и позволить второй стороне сохранить лицо.

Разница заключалась в том, что на рынке весь ритуал занимал всего минут десять, и в конце каждый честно признавал: он хотел выгоды, и ничего больше.

Когда покупки были упакованы, я вдруг почувствовал себя даже лучше, чем после прогулки по императорскому саду. Сокровищница показывала вершины ремесла. Рынок показывал его корни. Здесь мастер не мог рассчитывать на бесконечный труд сотни подмастерьев и нескончаемый запас нефрита. Он должен был придумать вещь, сделать её быстро, дёшево — и так, чтобы прохожий остановился именно у его прилавка.

Для вдохновения это иногда полезнее редчайшего бриллианта.

Сюй оглядел наши свёртки.

— Если вернуться сейчас, во дворце решат, что мы вывезли рынок целиком.

— Мы оставили уток, — сказал я.

— Это доказывает вашу умеренность. Кстати, здесь неподалёку есть хорошая чайная, — добавил он. — Можно немного передохнуть.

Все согласились, и даже охранники не смели возражать. Один из них уже нёс шкатулку для Дениса, но выглядел так, словно готов был применить её как оружие ближнего боя.

Чайная пряталась в узком переулке за лавкой благовоний.

С улицы она выглядела скромно: тёмная вывеска, две красные створки, медный колокольчик. Внутри пахло старой древесиной, цветами и настоящим свежим чаем. Шум рынка резко остался за дверью, словно его обрубили.

Хозяин узнал Сюя, поклонился и отвёл нас наверх. Окно отдельной комнаты выходила во внутренний дворик, где в каменной чаше плавали три листа лотоса. Мебели было немного: низкий стол, подушки, полка с чайниками. Наши охранники сели у двери.

— Что будем пить? — спросил я.

Сюй посоветовался с хозяином.

— Мастер Чжао рекомендует попробовать улун с гор Уишань, — сказал он после обмена несколькими фразами.

Хозяин принёс поднос. На нём разместились маленький глиняный чайник, чаша для слива, крошечные чашки, деревянные щипцы, ложечка и сосуд с длинным узким горлышком. И хотя я уже не раз видел чайную церемонию, всё никак не могу привыкнуть, что для чаепития требуется столько предметов посуды.

Мастер начал прогревать её кипятком — каждый предмет по очереди, будто закреплял камень в оправе: без спешки, но и без единой лишней задержки. Движения его рук были отточенными, и за ними было приятно наблюдать.

— Зачем нужен предварительный прогрев? — спросил отец.

— Чтобы посуда приняла температуру воды, — ответил Сюй. — Это сделает напиток вкуснее.

Хозяин показал нам сухие листья. Тёмные, скрученные, с красноватыми краями. Я растёр один пальцами — запахло древесиной и чем-то сладковатым, отдалённо похожим на карамель.

Листы засыпали в чайник почти до трети объёма. Первую воду хозяин слил сразу, не дав ей настояться.

— Первую заварку никогда не пьют, — пояснил Сюй, заметив, как внимательно Василий наблюдал за церемонией. — Первая заварка лишь пробуждает напиток.

Второй настой продержался считаные секунды. Хозяин перелил его в общую чашу, а уже оттуда разлил по маленьким высоким стаканчикам. Их накрыли обычными чашками, перевернули и подняли.

— Сначала почувствуйте аромат, — сказал Сюй.

Я поднёс пустой высокий стаканчик к носу. Тёплый запах оказался сильнее самого чая: печёные орехи, мёд, влажный камень после дождя. Опиши мне кто такой аромат чая заранее, я бы решил, что человек слишком увлекается поэтичными сравнениями. Но лишь лично попробовав редкий вкусный чай, можно в полной мере понять, о чём речь.

Вкус напитка оказался плотным, слегка горьким. Но горечь быстро ушла, оставив после себя сладость — почти незаметный переход, как в хорошо продуманной огранке, где грань незаметно ведёт свет к следующей грани.

— Очень вкусно, — признал отец.

Хозяин услышал интонацию и просиял.

Третий настой оказался мягче. Четвёртый — светлее и свежее. Один и тот же лист менялся от заварки к заварке, словно рассказывал одну и ту же историю каждый раз чуть иначе.

Я тоже всё это время следил за руками хозяина. Ни одного лишнего движения. Прогреть, промыть, выдержать нужное время, перелить, чтобы настой не продолжал набираться крепости в чайнике. Церемония выглядела сложной только до тех пор, пока не поймёшь смысл каждой операции — ровно как со сложным контуром, который пугает подмастерье и кажется очевидным мастеру.

— Это как мастерская, — сказал я.

— Только чайная, — поправил Чжао Синь.

— Нет. Материал один и тот же, а результат зависит от температуры, времени и последовательности. Передержал — испортил. Недогрел — не раскрыл. Налил каждому прямо из чайника — и первый получит воду, а последний — горечь.

Мы достали складной бумажный сад и разложили на столе. Хозяин чайной неодобрительно покосился на инородный предмет среди своей посуды, но промолчал. Гости с казёнными печатями и поясами императорских мастеров имеют право на маленькие странности.

— Если четыре сектора сделать разной высоты, — сказал я, — они будут раскрываться один за другим. Сначала весна, затем лето, осень и зима.

— Не один за другим, — возразил Сюй. — В местном представлении они не сменяют друг друга, как комнаты анфилады. В каждом времени уже содержится след следующего.

— Значит, в зимнем секторе должен быть бутон.

— А в весеннем — опавший старый лист, — добавил отец.

Мы обсудили феникса. Отец предлагал вести крылья отдельным кулачком — надёжнее, да и проще в ремонте. Я хотел связать их с раскрытием последнего сектора, чтобы птица достигала полного размаха только тогда, когда сад показывал все времена года одновременно.

Сюй заметил, что императрица должна видеть не победу одного сезона над другим, а их непрерывность — иначе подарок прочтут как пожелание, чтобы зима поскорее закончилась, а традиция требовала почтения ко всем временам года.

Рабочая идея рождалась над дешёвой бумажной игрушкой и чашкой чая, а не над листом ватмана в мастерской. Вернувшись домой, мы могли превратить её в золото, эмаль и камни. Но первый толчок дал безымянный рыночный старик, который наверняка не подозревал, что его сад войдёт в императорский ларец.

Так ремесло и работало. Мысль могла застать тебя врасплох в любой момент, даже порой в самый неудобный.

Пятый настой стал уже почти прозрачным. Хозяин убрал чайник и подал на десерт засахаренные сливы — тоже божественные. За окном начало темнеть, и нам было пора возвращаться в Запретный Город.

Мы поблагодарили мастера и собрали покупки. Чжао Синь придирчиво пересчитал свёртки, чтобы убедиться, что мы ничего не забыли. Сюй расплачивался с хозяином внизу.

В комнату вошёл молодой служка и принялся убирать посуду.

Я заметил его только потому, что он взял чашку левой рукой. Мне, привыкшего к тому, что всегда прислуживают правой, это движение показалось неестественным — как если бы мастер-правша вдруг стал держать резец левой рукой безо всякой причины.

Служка наклонился за чайником, задел моё запястье рукавом и тихо извинился.

Под моей ладонью осталась узкая полоска бумаги.

Я не изменил позы. Лишь прикрыл бумагу пальцами, сдвинул к краю стола и спрятал в рукав. Служка с подносом уже вышел. Охранники проводили его взглядом и, казалось, ничего не заметили.

— Саша? — позвал отец. — Идёшь?

— Иду.

Мы спустились по лестнице. У дверей чайной я задержался, сделав вид, что завязываю шнурки на ботинке, и быстро развернул записку.

Она была написана по-русски:

«Александр Васильевич, нам необходимо встретиться. Магазин иностранной литературы, завтра в три. Никольский».