Глава 12. Вкус триумфа.

Февральская Москва одна тысяча девятьсот пятьдесят шестого года встретила наш олимпийский эшелон победителей оглушительным ревом сотен военных оркестров и пронзительным, звенящим кремлевским солнцем, отражавшимся от золотых куполов и свежего снега. Казалось, весь город в этот ранний утренний час съехался к площади Белорусского вокзала. Перрон, привокзальные площади, стрелки путей и даже заснеженные крыши соседних кирпичных зданий буквально тонули в бушующем, бескрайнем море кумачовых флагов, живых зимних цветов и огромных приветственных транспарантов.

Многотысячная, ликующая толпа москвичей в едином порыве легко смяла плотное оцепление конной милиции. Стоило составу с глухим, тяжелым скрежетом затормозить у обледенелой платформы, как людей захлестнул шквал искреннего, первобытного восторга. Хоккеистов ВВС, Всеволода Боброва, Николая Сологубова и наших девчонок-фигуристок ошалевшие от национальной гордости болельщики бережно подхватывали на руки прямо из дверей вагонов, передавая над головами сквозь плотный строй ревущих трибун.

Я шел чуть позади основной группы триумфаторов, спокойно засунув руки в карманы темно-синего пальто из плотной, качественной мериносовой шерсти, и цинично улыбался под нос. Мой опыт из двадцать первого века заставлял смотреть на всё это с легкой долей прагматизма, но сердце всё равно затапливало гордостью. На моем плече висел тяжелый кожаный кофр с титановыми коньками «М-2», которые всего несколько дней назад заставили канадских хваленых профессионалов и американских кураторов из ЦРУ глотать холодную альпийскую пыль Доломитовых Альп.

Рядом со мной, крепко держась за мою руку, шла Лиза. На её бледных от волнения и разреженного горного воздуха щеках до сих пор горел яркий румянец, а огромные глаза испуганно и завороженно расширялись при виде этого бушующего, ревущего человеческого океана. Для неё, выросшей и привыкшей к прагматичному, холодному, эгоистичному и сугубо коммерческому западному спорту, такая искренняя, монолитная народная любовь всей огромной советской державы была настоящим, глубоким шоком. Она инстинктивно жалась ко мне, ища защиты в этом шквале эмоций.

— Володя... — тихо, так, чтобы её голос не услышали сквозь оглушительный грохот медных труб оркестров, шепнула она мне на самое ухо, инстинктивно прижимаясь ближе к моему плечу. — Они... они все пришли сюда ради нас? Ради ГДР тоже? Ради немецких спортсменов?

— Они пришли ради державы, Лиза, — спокойно, не оборачиваясь, ответил я, веско кивнув головой в сторону ревущего сектора московских рабочих с автозавода имени Сталина, размахивающих алыми знаменами. — Теперь мы все — одна большая, монолитная команда. И эти люди прекрасно знают цену нашему общему сибирскому и немецкому порядку. Привыкай, девочка. Теперь это твой новый, настоящий и безопасный дом.

Я смотрел на ревущую толпу и думал: через четыре года — Олимпиада в Скво-Вэлли, в США. Там будет вдвое сложнее — враждебная среда, давление ЦРУ, попытка дисквалификации. Но теперь у нас есть то, чего не было раньше: спутниковая связь, твердотельные процессоры, немецкая точность. Мы не просто выиграли — мы задали новые правила игры. И теперь Запад будет вынужден играть по ним.

Церемония официального государственного награждения в Свердловском зале Кремля, состоявшаяся на следующий день, была подчеркнуто торжественной, лишенной привычной для прошлых лет душной, серой номенклатурной бюрократии и длинных пустых докладов. Просторный зал с тяжелыми хрустальными люстрами и массивными белыми мраморными колоннами был наэлектризован густым запахом дорогого герцеговинского табака, начищенной портупейной кожи и тяжелого французского парфюма.

Сам Иосиф Виссарионович Сталин, выглядевший удивительно бодрым, подтянутым, крепким и заметно посвежевшим после курса интенсивной кардиотерапии, которую по моим подсказкам из будущего провела закрытая группа профессора Мясникова, медленно шел вдоль строя замерших по стойке «смирно» спортсменов. Болезнь отступила, Хозяин Кремля снова был в силе. Его серые, мудрые глаза хищно и проницательно прищуривались, когда он лично прикреплял высшие государственные награды на грудь триумфаторов Кортины.

Когда Коба остановился прямо напротив меня, в зале воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Даже дыхание присутствующих, казалось, замерло. Сталин молча, оценивающе посмотрел на мое семнадцатилетнее пацанское лицо, словно пытаясь разглядеть в нем черты того самого взрослого инженера-стратега из двадцать первого века. Затем он плавно перевел взгляд на стоящего чуть позади его спины Лаврентия Павловича Берию. Нарком Спецкомитета удовлетворенно, вкрадчиво улыбнулся, и в чистых стеклах его круглых пенсне на секунду ярким пунктиром отразился золотой блеск орденов. Мы забрали главный, абсолютный куш этой Олимпиады, и Берия прекрасно понимал, какие бронебойные геополитические козыри теперь легли на его рабочий стол перед решающими переговорами с Западом.

— Хорошо поработал, Государственный советник, — негромко, с едва заметным, но веским грузинским акцентом произнес Сталин. Каждое слово весило тонну. Он лично прикрепил к лацкану моего пальто высший орден Ленина. Наградная булавка с тихим, сухим щелчком пробила плотное сукно. Вождь державы крепко, по-мужски похлопал меня по плечу, заставив выпрямиться еще сильнее. — Твои ледовые и инженерные расчеты оказались точнее американских баллистических таблиц Пентагона. Молодец, Владимир. Спасибо от Центрального Комитета.

Следом за мной Сталин сделал шаг к Лизе. Девчонка мгновенно вытянулась в струну, практически боясь дышать перед лицом человека, чье имя на Западе использовали для запугивания обывателей и печатали на первых полосах бульварных газет. Но Коба лишь мягко, по-отцовски улыбнулся в свои седые усы. Спецкомитет Лубянки умел по достоинству ценить преданность и уникальные, выращенные им же кадры.

— А тебе, Елизавета, особая благодарность от советского правительства и Спецкомитета, — Сталин бережно закрепил на её изумрудном платье тяжелый, сверкающий орден Дружбы народов. — Твой тройной аксель в Доломитах заставил господ из Вашингтона очень сильно побледнеть. Красиво летала, девочка. Настоящая имперская грация.

Лиза сделала аккуратный, безупречный балетный книксен, её глаза сияли от абсолютного, гордого и чистого счастья. Она больше не была испуганной, затравленной немецкой беженкой Гунди Буш, косо и с затаенным ужасом смотрящей на советских офицеров в разрушенном Берлине сорок пятого — она стояла в величественном зале Кремля как полноправная, официально признанная героиня великой и непобедимой сверхдержавы.

Через два дня после награждения нас с Лизой вызвали на Ближнюю дачу. Это был не официальный приём — это была личная встреча. Я понимал: Сталин хочет посмотреть на мою невесту. Не как на фигуристку. Не как на немку. А как на женщину, которая будет рядом с его Государственным советником.

Мы приехали вечером. Дача была тихой, почти домашней. Нас провели в небольшой кабинет на втором этаже, где у камина сидел Сталин. Один. Без Берии, без Поскрёбышева, без охраны у двери — только старый грузин в теплом свитере, с трубкой в зубах и тяжёлым взглядом из-под густых бровей.

Лиза побледнела, но держалась достойно. Я сжал её руку под локоть — едва заметно, но так, чтобы она почувствовала поддержку.

Сталин долго смотрел на неё. Молча. Курил трубку. Потом медленно произнес:

— Елизавета. Ты немка. Твой народ воевал с нашим. Миллионы наших людей погибли в их концлагерях. Миллионы их — под нашими танками в сорок пятом. Но ты выбрала нашу державу. Ты катаешься под нашим флагом. Это значит, что ты приняла решение.

Он сделал паузу, вытряхнул пепел в яшмовую пепельницу.

— Я хочу спросить тебя лично: ты готова быть женой Государственного советника? Это не простая жизнь. Это жизнь на виду, под прицелом. Каждое твоё слово будут слушать. Каждый твой шаг будут считать. Ты понимаешь?

Лиза выпрямилась. Её голос прозвучал четко, без дрожи:

— Товарищ Сталин, я поняла всё, когда увидела ваш флаг над Рейхстагом. Я готова.

Сталин кивнул медленно, одобрительно:

— Хорошо. Тогда благословляю. Но помни: если ты предашь Володю — ты предашь державу. А мы предателей не прощаем.

Лиза побледнела, но кивнула. Я сжал её руку крепче. Сталин всё видел, но промолчал.

Потом он посмотрел на меня:

— Володя, выйди на минуту. Поговорим.

Лиза вышла. Мы остались вдвоем. Сталин долго курил, глядя в огонь камина.

— Ты выбрал правильную девочку, — тихо сказал он. — Немка. Умная. С характером. Она будет тебе хорошей женой. И хорошей матерью твоим детям. А дети нам нужны, Володя. Державе нужны наследники.

Я кивнул:

— Понятно, Иосиф Виссарионович.

— И еще одно, — Сталин повернулся ко мне, и его глаза стали холодными, как лед. — Лаврентий — хороший исполнитель. Он делает всё, что я ему говорю. Но он не видит дальше своего носа. Он может построить завод. Он может поймать шпиона. Но он не может построить цивилизацию. А ты — можешь. Поэтому я и держусь. Чтобы передать тебе всё, что мы построили.

Я молчал. Я понимал: это не просто слова. Это завещание.

— Ты понял меня, Володя? — тихо спросил Сталин.

— Понял, Иосиф Виссарионович.

— Хорошо, — он кивнул. — Зови свою невесту. Поешь с нами. У нас сегодня осетрина по-грузински.

Спустя ровно неделю наш правительственный спецборт ВВС МВО, плавно покачивая серебристыми крыльями над серой лентой Шпрее, мягко приземлился на бетонную полосу центрального аэродрома Берлина. И то, что мы увидели на улицах обновленной, воссоединенной столицы Германской ССР, окончательно и беспощадно запечатлело наш триумф на мировой геополитической шахматной доске. «Берлинская защита» сработала безупречно.

Мы медленно, торжественно ехали в открытых, лакированных служебных «ЗиСах» по знаменитой Унтер-ден-Линден, которая была буквально засыпана миллионами свежих весенних цветов, летящих из ликующей толпы. Вдоль широких дорог плотными рядами стояли сотни тысяч простых немцев — суровые, плечистые рабочие из индустриального Рура, прецизионные инженеры из Йены, студенты университетов, портовые докеры из полностью освобожденного от военных баз НАТО Гамбурга.

И в их глазах больше не было прежней, унизительной послевоенной затравленности, нищеты, разрухи, голода или глухого страха перед советским конвоем. В них горела яростная, непоколебимая национальная гордость за свою новую, сильную страну, идущую плечом к плечу с Москвой.

Возле огромной, зеркальной витрины государственного магазина бытовой техники на площади, где на полную мощность работали новейшие советско-германские цветные телевизоры, транслировавшие в прямом эфире повторы наших олимпийских прокатов, собралась огромная, спрессованная толпа. Пожилой мастер-оптик из легендарного концерна Carl Zeiss, одетый в добротное, аккуратное суконное пальто, бережно придерживал за плечо своего молодого внука-подмастерья.

Они завороженно, не мигая смотрели на яркий экран, где Лиза на замедленном повторе закручивала свой исторический тройной аксель на титановых коньках «М-2». Старый немец гордо выпрямил спину, повернулся к мальчику и веско произнес:

— Смотри, Ганс. Это наш новый порядок. Это наши технологии. Теперь мы непобедимы.

Вечером того же дня мы жили в небольшой квартире в Карлсхорсте, недалеко от представительства Спецкомитета. Лиза сама готовила завтрак — немецкий, с колбасой, сыром и черным кофе. Я сидел за столом, читал отчеты из Красноярска. Она спрашивала:

— Володя, когда мы поедем в Москву?

Я отвечал:

— Через месяц. Нужно запустить вторую очередь литографического цеха.

Она кивала, но я видел: она скучает по дому. По настоящему дому, не по Германии. Я обнимал её и говорил:

— Потерпи, Лиза. Скоро всё наладится.

Но мы оба знали: ничего не наладится. Мы жили в мире, где каждый день — это вызов. И мы были готовы к нему.

На следующий день после нашего возвращения ко мне пришел профессор Шмидт из Carl Zeiss. Он был взволнован:

— Герр Владимир, Сталин говорит о космосе через пять лет. Это возможно? Наши расчеты показывают, что для пилотируемого полета нужны процессоры, которых у нас пока нет.

Я спокойно ответил:

— Профессор, у нас есть DUV-литографы. Через два года мы получим процессоры, которые в сто раз мощнее нынешних. Королев уже проектирует ракету Р-7 с твердотельной навигацией. Через пять лет советский человек полетит в космос. И ваши оптики будут частью этого.

Шмидт посмотрел на меня, потом кивнул:

— Тогда мы будем работать день и ночь. Немцы не подведут.

Вечером ко мне пришел Берия. Он сел напротив, достал папку:

— Володя, Олимпиада — это хорошо. Но это только витрина. Теперь нужна реальная сила. Американцы начали операцию «Отстающее» — они вкладывают миллиарды в полупроводники. Нам нужно удержать отрыв. Предлагаю три направления: первое — ускорить космическую программу, второй спутник запустить через год. Второе — начать производство гражданских процессоров для промышленности. Третье — создать сеть агентурной разведки в Силиконовой долине, чтобы следить за их прогрессом.

Я кивнул:

— Лаврентий Павлович, согласен. Но есть четвертое направление — нужно начать подготовку к Олимпиаде 1960 года в Скво-Вэлли. Там будет война. Не спортивная — политическая. ЦРУ попытается нас дисквалифицировать.

Берия усмехнулся:

— Тогда готовься, Володя. Война только начинается.

Вечером того же исторического дня по всем радиостанциям, репродукторам и закрытым кабельным каналам связи державы — от берегов Рейна до далекого, заснеженного Владивостока — разнесся неторопливый, глуховатый и невероятно веский голос Кобы. Это было официальное поздравительное обращение Иосифа Виссарионовича Сталина к народам Советского Союза, которое миллионы людей на заводах, в квартирах и шахтах слушали стоя, затаив дыхание:

«...Наши доблестные советские и немецкие спортсмены на льду Кортина-д'Ампеццо совершили не просто выдающийся спортивный подвиг. Они на глазах у всего капиталистического мира наглядно, фактами показали тот триумфальный, непреклонный путь, по которому отныне стремительно идет наше суверенное государство. Наш общий сибирский и немецкий порядок, помноженный на передовую кремниевую индустрию Спецкомитета, на пальцах доказал свое абсолютное превосходство над загнивающей, кризисной буржуазной системой.

И пусть наши зарубежные противники в Вашингтоне не строят пустых иллюзий, пытаясь задушить нас своими экспортными запретами, эмбарго и технологической блокадой. Не пройдет и пяти-шести лет, и вслед за нашими ледовыми атлетами свои недосягаемые вершины уверенно и жестко возьмут наши великие ученые. Наша новая держава первой покорит космос. Твердотельные советские процессоры и мощные ракетные двигатели товарища Королева отправят простого советского человека покорять бескрайние космические просторы, и этот великий шаг уже ничто на планете не сможет остановить...»

Реакция за океаном на это сталинское заявление была мгновенной, сдержанной и профессионально-скептической. Высокие правительственные чины в Вашингтоне и Лондоне, глубоко уязвленные олимпийским позором и полным крахом своей шпионской операции в Овальном кабинете Белого дома, пытались через подконтрольную прессу выразить сомнения в космических амбициях Москвы, чтобы хоть как-то успокоить собственных испуганных обывателей.

На следующее утро ведущие американские и британские газеты вышли с аналитическими статьями лучших западных экспертов:

«The Times» (Великобритания):

«Заявление Сталина о покорении космоса через пять лет вызывает серьезные сомнения у научного сообщества. Как отмечают ведущие профессора Королевского астрономического общества, создание пилотируемого космического корабля — это задача, требующая колоссальных вычислительных мощностей и сверхпрочных сплавов, которых у Советов, по имеющимся данным, пока недостаточно. Русские могут продолжать мечтать о звездах, но реальный научно-технический прогресс требует времени и ресурсов».

«Washington Post» (США):

«Кремлевские заявления о скором выходе в космос встречены скептически американским научным сообществом. Известные эксперты в области ракетостроения из Массачусетского технологического института (MIT) отмечают, что выход человека в космическое пространство в пятидесятых годах физически сложен из-за ограничений вакуумной электроники и огромного веса вычислительных машин. Для расчета траектории полета требуются ламповые гиганты размером с Пентагон, которые невозможно поднять в воздух на ракете. Советы могут печатать в своих газетах любые заявления, но реальный научно-технический прогресс навсегда останется прерогативой свободного западного мира».

Я сидел в уютном, пахнущем лаком и обшивкой дубовом кабинете берлинского представительства Спецкомитета в Карлсхорсте, лениво, с сухим шорохом перелистывая эти свежие, еще пахнущие резкой типографской краской американские газеты, и цинично, хищно улыбался под нос. Мой опыт тренера из две тысячи тридцать пятого года заставлял меня искренне забавляться этой слепотой западных интеллектуалов.

Рядом на кожаном диване сидела Лиза, доверчиво, тепло положив золотистую голову мне на плечо и завороженно глядя в окно, где над Бранденбургскими воротами гордо, величественно и спокойно развевался наш общий кумачовый флаг державы с тевтонским черным орлом.

Пусть эти вашингтонские и лондонские индюки кудахчут в своих передовицах дальше. Пусть они свято верят в свои неповоротливые трехэтажные ламповые ЭВМ, зеленые доллары и новые санкционные списки, которые больше никого не пугают. Они понятия не имеют, что прямо сейчас под пятидесятиметровой толщей дивногорского гранита наши лазерные принтеры и высокоточные DUV-литографы концерна Carl Zeiss уже послойно запекают в чистейший кремний твердотельные навигационные «мозги» для тяжелых королевских «семерок» Р-7. Завтрашний день уже наступил, и он заговорил по-русски. Наш великий Ледовый гамбит был разыгран безупречно, и тяжелый, бронированный локомотив новой космической державы было уже не остановить ни одной силе в этом подлунном мире.

Друзья, первая книга полностью бесплатна. Но чтобы не пропустить выход второго тома («Да будет Княжество») и оперативно получать ссылки на новые главы (в том числе на других площадках), подписывайтесь на мой официальный Telegram-канал: Владимир Пайлодзе | Книжный клуб. Жду вас!

«Уважаемые читатели! Если вам интересен роман, обязательно нажмите кнопку "Мне нравится" и добавьте книгу в библиотеку. Подпишитесь на профиль автора. Это очень поможет развитию истории! Спасибо!»