Мы уже были там, далеко, ждали на обочине шоссе.

Здесь ходило много дешевых автобусов, да и время стояло не позднее.

– Садимся в первый, что остановится, – сказал брат, и мы с Горемыкой дружно кивнули.

Вдалеке показались фары.

– А где остановка? – спросила я.

Горемыка улыбнулась. Пожала плечами, но потом, когда автобус подъехал ближе, подняла руку.

Колымага остановилась. Мы поднялись – автобус ехал почти пустой. Какой-то старик клевал носом на сиденье, а рядом с дверью самозабвенно целовалась парочка. Все задние места были свободны. Я взяла три билета, хотя и не могла сказать, докуда мы едем.

Вальтер с Горемыкой устроились сзади, вплотную к выходу.

– Мне нужно сесть у окна, – заявила я Горемыке.

Она посмотрела на меня, и я подумала, что сейчас она отпустит какую-нибудь шуточку, но она поняла, что я настроена серьезно, и пересела.

Мы уезжали.

Я сидела у окна, рядом со мной – Вальтер и Горемыка, которая развалилась на кресле, положив голову на плечо моего брата.

Автобус завернул за угол, и на прощание я смогла увидеть то, что мы оставляли позади. Там не было ни души, но впереди, куда мы направлялись, стояла такая тьма, хоть глаз выколи.

Я подумала, что вот, я одна и еду в незнакомое место. Оно было скрыто под покровом ночи, но редкие огни постепенно очерчивали его контуры. Я нашарила землю в своем кармане, ее оказалось совсем мало. Автобус трясся и подпрыгивал на ухабах, мы ехали по разбитым улицам. Я засунула землю в рот – запить было нечем, но и так нормально. Мне хотелось прочувствовать ее.

Прислонившись к окошку, я закрыла глаза и услышала голос, навевающий сон:

– Землеедка, того места, где ты научилась есть землю, уже не существует.

В моей голове начала вырисовываться знакомая обстановка. Словно кто-то зажег свечу, и мои глаза привыкли к свету. Вальтер, Горемыка и я сидим на диване в нашей маленькой гостиной. Вид у нас усталый. Печальный. Мы старше, чем в настоящий момент. Какой-то мальчуган бегает и суется повсюду, и я стараюсь следить за ним глазами. Он спотыкается. Дверь в комнату моего брата замурована. Ребенок проводит рукой по голому кирпичу. И кирпич, и мальчишка кажутся мне незнакомыми и чужими. Вальтер зовет его, и мальчуган подбегает к нему и карабкается ему на колени.

В гостиной – множество бутылок.

– Землеедка, того места, где ты научилась есть землю, уже не существует, – повторил голос, и я разозлилась.

Зазвонил телефон. Я старалась ответить, но не могла. Не видела кнопок, не могла разобрать ни единой буквы. Подумала, что это, наверное, Эсекиель, и пришла в отчаяние.

– Тебя ждут! – гневно выкрикнула сеньорита Анна. – Для тебя есть работа, пусть дом рухнул и от него осталась лишь гостиная. Сейчас еще одного предают земле.

Я открыла глаза.

Вспомнила вчерашний день, когда Эсекиель отвез меня к маминой могиле. Подумала о соседнем холмике, о словах на надгробном камне. Их была целая куча. А на маминой плите – только имя и две даты.

Не знаю, кто поставил маме камень. Уж точно не я и не Вальтер.

Надгробные плиты – они как письма, которые человек может послать своим мертвецам.

А у Анны плиты не было.

У мамы – только имя и даты.

Я скосила взгляд: мой брат обнимал Горемыку, оба спали.

Мне ужасно захотелось пива. Я глубоко вздохнула, все еще чувствуя вкус земли во рту, но больше я глаз не закрывала. Смотрела в лицо ночи через автобусное окошко. Я медленно выдохнула, опять думая о могиле мамы, о соседней плите, вспоминала Эсекиеля и то, как я жутко напилась, будто наступил конец света.

«Эсекиель», – сказала я вслух и подумала, что там, далеко, мне бы тоже хотелось обрести имя.