Какое-то время я сидела одна, но вскоре мне захотелось уйти. В голове роились слова песен, но не их бодрый настрой. Я слегка одурела, ноги противно дрожали.

Я зашагала к дверям. Из зала вел длинный мрачный коридор, похожий на туннель. Двигалась я медленно, будто не была уверена, стоит ли мне уходить. Когда я выбралась на улицу, стояла такая темень, что невозможно было понять – то ли накрапывает дождь, то ли выпала предрассветная роса. Я надеялась увидеть усаженную пальмами дорогу, ведущую к Восьмому шоссе, – два ряда тощих пальм, томящихся среди брусчатки и грузовиков, но фонари слепили меня, и приходилось внимательно смотреть себе под ноги.

Я прошагала несколько метров, подняла глаза и прищурилась от резкого света. Какие-то люди взволнованно метались туда-сюда, а чуть поодаль виднелась кучка народа, столпившаяся кружком, как бывает при аварии или несчастном случае. Мне это совсем не понравилось, но, так или иначе, все равно нужно было пройти мимо них. Я ускорила шаг, чтобы как можно быстрее миновать толкучку, и увидела полицейских, сдерживающих зевак, а чуть поодаль кто-то лежал на земле, и вокруг растекалась лужа крови. Я подошла ближе. Сначала я узнала черную куртку с заклепками и черепом, а потом и лицо Эрнана.

Меня схватили за руку.

– Какого черта ты тут болтаешься с этими неграми?

Это был Эсекиель. В моем мозгу навсегда отпечаталась его ошалевшая физиономия, когда он меня увидел. Но никогда прежде я не слышала, чтобы он называл нас «неграми».

Все то время, пока Эсекиель брызгал слюной от ярости, он тащил меня в сторону полицейского заграждения. Не знаю, куда он собирался меня отвести, но я потянула его за руку и встала как вкопанная, ясно давая понять, что с места не сдвинусь. Я подбежала к Эрнану и упала на колени рядом с ним.

– Ты его знаешь? – спросил Эсекиель.

Я не ответила, но и руку его не выпустила. Не выпустила даже тогда, когда потянулась другой рукой, чтобы погладить тело Эрнана и землю под ним, как единое целое. Потом я сгребла немного сухой земли и забрала ее – так смерть забирает из нашей жизни близкого друга.

Мне хотелось говорить – не то с землей, не то с телом Эрнана, но я лишь крепче сжала руку Эсекиеля и поднялась на ноги.

Я ничего не слушала. Другие полицейские разгоняли зевак, но это было непросто, они никак не хотели расходиться. И я стояла рядом, меня раздирало желание заговорить. Но если бы я поддалась ему, то не смогла бы есть землю. Хотя молчание причиняло мне боль. Все мое тело застыло от холода, все, кроме руки, которую держал Эсекиель. Я спрятала другую руку в карман, сжимая в пальцах землю, как самое ценное сокровище.

Я заметила, что люди на меня смотрят. Неужели кто-то из них действительно произнес «Землеедка»?

Я не слышала, но видела, да, все это марево вытаращенных от любопытства глаз, напоминающих звериные норы. Видела за потекшей тушью и блеклыми от бессонницы лицами смесь горя и злости, а также нечто новое – страх.

Эсекиель вытащил меня из толпы, отвел к своей машине, усадил на пассажирское сиденье и захлопнул дверцу. Я все еще чувствовала на себе взгляды людей.

– Жди меня здесь.

Чего они так боялись?

Меня?

Эрнан, вовремя отстранившийся от меня в первый раз, теперь был мертв. Он так и не вернулся. Это я сама невольно двигалась ему навстречу.

Немного подождав, чтобы Эсекиель успел отойти подальше, я положила в рот твердый комок земли.

Я знала, что буду страдать.

Закрыла глаза.

На долю секунды стало темно.

А потом я начала видеть.