«Завтра я к тебе заеду, буду на своей машине».

Вот что первым делом всплыло в голове после пробуждения. Это уже перебор – садиться в машину легавого. Я встала и по дороге в ванную наткнулась на чьи-то берцы и надела их. Накануне Вальтер привел с собой девицу. Его дверь была закрыта, и я не знала, ушел ли он уже на работу или все еще валяется в постели. Лучше бы он был занят: я не предупреждала его, что собираюсь уходить. Зашнуровав берцы, я отставила одну ногу в сторону. Они мне явно шли. Никогда у меня не было таких классных ботинок.

Босиком эта девица далеко уйти не могла, так что наверняка она так и прохлаждается в комнате моего брата.

Скинув ботинки и отпихнув их в сторону, я продолжила путь в ванную. Пока писала, посмотрела, умывался ли уже Вальтер, брился ли и вообще делал ли что-нибудь, но нет. Не хватало еще, чтобы эта парочка появилась в тот момент, когда заедет коп. Я сполоснула лицо и почистила зубы. Банного полотенца на месте не было – точно дело рук Вальтера.

Стряхнув воду с рук, я провела ими по волосам. Вернулась в свою комнату, чтобы переодеться, стараясь не шуметь. Я решила подождать этого типа снаружи, у калитки, чтобы ему не пришлось заходить во двор. Где же брюки? Шорты не годятся. Я пошарила в шкафу, но без толку: пара лосин и куча шортов. На полу громоздилась гора грязной одежды. Когда-нибудь все-таки придется взяться за стирку. Может, какие-нибудь брюки остались на диване в гостиной. Я часто засыпала там под музыку. Терпеть не могла, если Вальтер выключал приставку, но всякий раз, вернувшись домой, он ее выключал или уменьшал звук. И тогда я просыпалась – в три или четыре ночи – и не могла заснуть до самого утра. Хуже всего приходилось, если вдобавок на крыше затевали свару уличные коты. Спать я могла только при включенной музыке.

Под диваном в гостиной я обнаружила пару джинсов, на удивление даже относительно чистых. Там же валялась пустая бутылка из-под пива, но ее я оставила лежать где лежала. Подняла штаны, встряхнула их и надела. Потом поискала кроссовки, мобильник и рюкзак. Хотелось есть, но времени ни на что не хватало.

Когда я вышла во двор, солнце уже припекало. В его лучах зелень казалась более яркой и сочной. Мне это понравилось. Я даже на секунду забыла, что голодна. Благоухала не только земля, но и растения. Шагая к выходу, я глубоко вдыхала их запах, чтобы он впитался в мое тело. Это единственное, чего мне не хватало, чтобы окончательно проснуться. Я подошла к ограде. Неизвестно зачем выглянула на улицу, – ведь я даже не знала, как выглядит машина этого полицейского. Я развернулась и прислонилась к решетке. Замок впивался мне в спину, так что пришлось отодвинуться. Я так долго смотрела на свой дом, что поняла: мне не хочется уходить. Совершенно непонятно почему, ведь я же не на Луну собиралась! Всего-то дел – доехать до жилища пропавшей девушки и вернуться.

– Марии нет дома, Мария ушла, – произнесла я вслух и обернулась.

Солнце ярко освещало дорогу. Какой-то кот с разбега перескочил ограду, за ним, вывалив язык, неслись две собаки.

– Слабаки! Фу!

Псы промчались мимо, а кот, глумясь над ними, одним прыжком взмахнул на крышу. Собаки застряли на углу, копаясь в мусоре.

Должно быть, уже пора. Я вставила ключ, открыла калитку и вышла. Потом заперла замок и убрала ключи в рюкзак.

Через несколько минут он подъехал.

Я села в машину – серую, пахнущую новой кожей, и коп рванул с места. Эсекиель – так он представился; я смотрела, как он рулит, и с трудом заставляла себя не думать о его имени. Он тоже порой искоса бросал на меня взгляд, мы оба чувствовали некоторую неловкость, было заметно, что он не знает, что сказать. За окном солнце уже палило во всю мощь. На углу какой-то малыш пытался перепрыгнуть канаву, но плохо рассчитал и свалился в пахнущую гнилью воду. Мать, отставшая на несколько шагов, отвесила ему подзатыльник, и мальчонка расплакался. Смотря на них, я думала, как горит у ребенка ухо после затрещины, думала о его мокрых перепачканных ногах, о его досаде из-за неудавшегося прыжка. Примерно так же я чувствовала себя в этой машине.

– Хочешь послушать музыку? – предложил легавый, словно прочитав мои мысли.

Усевшись ровнее, я включила радио. Поискала на разных частотах, но безуспешно, ничего достойного внимания не передавали, пока я не наткнулась на Джильду[5]. Мама обожала Джильду. Часто вспоминала, что та в свое время работала воспитателем в детском саду. Я закрыла глаза и увидела свою старушку – как она, что-то напевая, хлопочет по дому. В те редкие дни, когда она казалась счастливой, у нас всегда звучала музыка, а отца не было дома. Во время поездки на машине – а мне совершенно не хотелось никуда ехать – мама явилась мне в голосе воспитательницы детского сада с широкой улыбкой и алой помадой на губах, что сделало атмосферу чуть более сносной.

Песня закончилась, и полицейский сказал «спасибо». Я открыла глаза и засмеялась.

– Тебе тоже нравится Джильда?

– Спасибо, что согласилась помочь, – уточнил он.

Он уже не казался таким официальным, таким образцовым копом. Пришлось напрячься и начать думать о нем как об Эсекиеле. Так его звали.

– Есть хочу, – произнесла я. – Но все равно сейчас нельзя.

Он не ответил. Продолжал рулить. Я решила, что он либо не расслышал, либо ему просто плевать на меня, но вскоре он остановил машину у обочины и сказал:

– Смотри!

Эсекиель показывал куда-то со своей стороны машины. Я наклонилась к нему и увидела вывеску: «Гриль, паста, картофель фри». Когда я соприкоснулась с ним плечом, мне в нос ударил какой-то аромат. Не знаю, то ли дезодорант, то ли кондиционер для волос, но он мне настолько понравился, что я улыбнулась. А затем отодвинулась на свое сиденье.

– Сделаешь работу, и мы тут поедим. Спешить некуда, – Эсекиель тоже улыбался.

Он тронулся с места, и мне перестало казаться, будто у меня болит голова и промокли ноги.