Моя ошибка с Джини – в том, что я не вычеркнул эту неуравновешенную женщину из своей жизни.

Спустя неделю после того, как Джини Перхэм повесила трубку во время разговора с Рут Коу, ее все еще мучило чувство вины. Она пережила с Гордоном и Рут немало приятных моментов: ездила с ними в поездки, ела за их столом, смеялась над их шутками и шутила сама; вчетвером они составляли вполне дружную компанию. Правда, последние несколько месяцев она избегала Рут, но теперь понимала, что бедная женщина, должно быть, ужасно страдает.

Все, кто имел хоть какое-то отношение к Кевину Коу, деловито дистанцировались и от обвиняемого в изнасилованиях из Саут-Хилл, и от всех, кто был с ним связан, а расстроенный Роджер Крэйн попросил Джини на несколько недель взять отпуск. Она затворилась в доме своей бабушки в Саут-Хилл, избегая и прессы, и Коу. Как с ней связаться, знали только полиция и несколько друзей.

Повинуясь внезапному порыву, она набрала старый номер и с удивлением обнаружила, что его не отключили и не сменили. Услышав ее голос, Рут, казалось, пришла в восторг.

– О, Джини, дорогая! – воскликнула она. – Джини, дорогая! Где ты была? Где ты была? Мы пытались с тобой связаться. Как ты?

– Я в порядке, в порядке, – пробормотала Джини. – Э-э… а как вы?

– У нас все в порядке.

Джини услышала, как Рут сказала:

– Гордон? Гордон! Это Джини! Возьми трубку на другой линии!

А потом сразу спросила:

– Джини, что полиция нашла в доме?

– Рут, я не знаю. Я была в шоке. Несколько сумок, полных вещей, – вот и все, что я знаю.

– Они нашли какую-нибудь… – ее голос упал, – женскую одежду?

Джини не поняла.

– Там были мои вещи. В подвале лежали некоторые вещи Дженнифер.

– Нет, нет. Я не это имела в виду.

Гордон взял трубку второго телефона, и Рут оставила эту тему. Когда он услышал голос Джини, в его тоне прозвучало облегчение, и он тут же пустился в рассуждения о чудовищной несправедливости, совершенной по отношению к его сыну. Сжимая телефон обеими руками, Джини думала, что у нее разорвется сердце. Бедный Гордон всегда был таким тихим, таким достойным, а теперь говорил как взбудораженный старик, теряющий связь с реальностью. Она почти физически ощущала его боль. Его голос становился пронзительным, когда он жаловался, что «Споксмен-ревью» нарушил все журналистские этические нормы, часть которых он сам когда-то помогал формулировать. Гордон говорил, что после ареста Фреда газета его осудила – и с тех пор продолжает осуждать. Он утверждал, что опознания были незаконны, потому что при них Фреда не представлял адвокат. Он сказал, что за годы службы в военной разведке кое-что понял об опознаниях и что эти были организованы из рук вон плохо. Он говорил без умолку. Впервые с тех пор, как Джини познакомилась с ним два года назад, он говорил как его сын.

Рут время от времени вставляла слова согласия, но в основном давала говорить Гордону. Когда он наконец остановился перевести дух, Джини вклинилась:

– Я хочу, чтобы вы хорошо питались. Берегите себя. Это очень тяжелое время.

Гордон сказал:

– Фред хочет, чтобы ты приехала его навестить. Ты можешь пойти с нами. Мы…

Его перебила Рут:

– Подожди, Джини! Нам еще кто-то звонит. Подожди!

Джини поняла, что ей больше нечего им сказать. Она не хотела слушать эти нелогичные доводы о невиновности Кевина, а главное – совсем не хотела его навещать. Она поняла, что боится Рут, хотя сама не знала почему. «Как, – спрашивала она себя, – мне из этого выпутаться?»

– Джини? – сказала Рут.

Помехи почти заглушили ее голос. Джини повесила трубку и надеялась, что это сойдет за случайность. Но в тот самый миг, когда она положила трубку, она почувствовала себя предательницей. Коу не могли перезвонить: они не знали, где она. Как несправедливо было снова оборвать разговор! Они были старыми, беспомощными, а она только прибавляла им страданий. Джини заплакала и уже не могла остановиться.

В ту ночь у нее начались кошмары. Ее преследовал Кевин и угрожал какими-то неведомыми пытками. Иногда ее преследовала Рут, но никогда – Гордон. Она спала час или два, просыпалась от очередного кошмара и потом уже не смыкала глаз до рассвета. Она не могла даже притронуться к еде.

За три недели ее вес упал с 64 до 53 килограммов. Она боялась выходить из дома бабушки. Была уверена, что Коу ее ищут. Друзья отвезли ее в Кризисный центр для жертв изнасилования. С ней обращались как с очередной жертвой насильника из Саут-Хилл. После недолгой терапии консультант посоветовала ей на время сменить обстановку. Джини поехала на неделю к друзьям в Сиэтл, затем вернулась в Спокан присматривать за большим домом в Саут-Хилл, в двух кварталах от того места, где вырос Кевин.

Ее по-прежнему преследовали мысли о том, что она сделала с семьей Коу и что они могут сделать в ответ. Каждый день она звонила в тюрьму, чтобы убедиться, что Кевина не выпустили. В терапевтических целях она целыми днями убиралась – пылесосила, вытирала пыль, пока дом с четырьмя спальнями не засиял, – а еще часами разговаривала сама с собой и со своим псом, мистером Крампеттом. Иногда она пыталась буквально выманить себя из депрессии, но чувство вины было слишком глубоким. Она никак не могла простить себе, что проигнорировала столько знаков, – и особенно ту декабрьскую ночь, когда передумала его сдавать.

Друзья и родственники давали советы. Отец, полковник Гай Перхэм, предположил, что для всех заинтересованных сторон, возможно, будет лучше, если она не станет давать показания. Джини ответила, что подумает. Нужно было принять еще одно решение. И таких решений было слишком много.