На второе опознание в пятницу утром пришло столько женщин, что к лифту выстроилась очередь. Пока они ждали на скамейках, никто не знал, кто из них пережил изнасилование, а кто – другие формы сексуального насилия. В девять утра женщин начали по одной вызывать в комнату для опознания.
Шелли Монахан сомневалась, но все же согласилась участвовать. В ту холодную, непроглядную ночь полтора года назад, на поле возле KJRB, она не разглядела лица нападавшего. Лучше всего она запомнила его запах – что-то вроде ополаскивателя для волос или одеколона, с которым раньше не сталкивалась. К тому времени она уже участвовала в четырех или пяти опознаниях, включая дело Блейка Маунси, и начинала сомневаться, что ее насильника когда-нибудь поймают.
Иногда она по-прежнему вспоминала его угрозу убить ее, но больше не спала в шкафу, забившись под груду одежды. Ее сны менялись: сначала она убегала от него и смеялась, потом – вырывала у него пистолет и стреляла. Этот сон возвращался до сих пор. Долгое время ее мучило чувство вины – за то, что не смогла дать отпор, не ударила, не выцарапала глаза.
Помощник шерифа Дэнни О’Делл дал ей брошюры о пережитом насилии и помог разобраться с этими чувствами.
– Шелли, не позволяй своему разуму мучить тебя, – сказал он. – Мы, профессионалы, считаем: если ты выжила, значит, ты все делала правильно.
Когда она призналась, что после случившегося муж стал смотреть на нее иначе, О’Делл ответил еще тверже:
– Ты стала жертвой преступления. Не каждый способен это принять. Но это не твоя вина.
Она была благодарна ему.
Теперь она смотрела через одностороннее стекло на шестерых молодых мужчин с равнодушными лицами. Снова впустую. Ни одного из них она не узнала.
Марго Терри напомнила детективу, что во время нападения полгода назад, на склоне под Хай-Драйв, она по его приказу закрывала глаза, но он настоял, чтобы она все равно пришла на опознание. Все прошло так, как она и ожидала: один из мужчин казался похожим по росту и комплекции, но волосы у него были светлее. Она поняла, что начинает гадать, и оставила бланк пустым.
Воспоминания Лейлы Хикс были еще слишком свежи. Всего пять дней назад на Апрайвер-драйв к ней подошел тот самый человек с уродливым дилдо в руках. Она не была уверена, готова ли оказаться рядом с другими пострадавшими – но, оказавшись среди них, сразу поняла, что нет.
Одна из девушек выглядела совсем юной – почти ребенок. Ее бледное, застывшее лицо поразило Лейлу сильнее всего. Она машинально отметила, что у многих были каштановые волосы.
Когда Лейла посмотрела через стекло, она сразу узнала его. Того самого человека, который преследовал ее. От одного его лица у нее перехватило дыхание – в тот день он уже успел выбить ее из колеи перед выпускными экзаменами.
Линн Баркли вошла в комнату последней – одной из почти двадцати женщин. Увидев мужчину, напавшего на нее, она не сдержалась и расплакалась.
После опознания она рассказала детективам о еще одном нападении, о котором раньше не заявляла. И, запинаясь, призналась в поступке, который сама не могла себе объяснить: в какой-то момент она поцеловала его.
Ей сказали, что в качестве свидетеля ее вызывать не будут.
После долгой, почти бессонной ночи Джей Уильямс решил, что нашел единственный практический выход из положения, в котором оказался его старый друг: Фреду придется во всем признаться. Прятать улики и выдумывать алиби было бессмысленно; изнасилование – не подделка школьных табелей, а высший суд – не средняя школа Сакагавея. Возможно, удастся договориться о признании вины. Его прошлое и семейные связи могут сыграть роль. В любом случае худшим исходом казалось попадание в государственную психиатрическую больницу для сексуальных преступников – именно туда, куда, по мнению Джея, все и шло.
Он позвонил в «Кроникл» и попросил к телефону главного редактора.
– Мистер Коу, – сказал он, – мы можем встретиться?
– Конечно, Джей, – дружелюбно ответил Гордон Коу. – Кстати, сегодня вечером я увижу Фреда. Думаю, он хотел бы снова с тобой поговорить.
Они встретились у редакции и направились к отелю «Давенпорт», в трех кварталах отсюда. По дороге Джей решил сначала коснуться поручения Фреда, но осторожно – на случай, если отец ничего об этом не знает.
– Фред вам говорил о… том, что просил меня сделать? – спросил он.
– Нет, конечно.
– Он попросил меня избавиться от кое-каких вещей. Они могут выглядеть компрометирующе. Но к обвинению это, по его словам, не относится.
– Вот как?
Джей ждал уточнений, но их не последовало. Помолчав, он добавил:
– Если увидите его раньше меня, скажите, что в том доме теперь снова есть люди.
– Разумеется, Джей.
Они устроились в тихом углу старого вестибюля, похожего на пещеру, рядом с клеткой с яркими птицами. Джей решил не ходить вокруг да около.
– Мистер Коу, я не хочу вас обидеть и не хочу портить наши отношения. Этот разговор останется между нами. Но… я считаю, что Фред виновен. И нам нужно взять ситуацию под контроль – убедить его признать это и начать переговоры. Иначе он окажется за решеткой.
После паузы бывший офицер разведки тихо ответил:
– Джей, я понимаю, почему ты так думаешь. Но я видел достаточно, чтобы считать его невиновным.
Джей ждал, что тот приведет какие-то доводы, но Гордон Коу молчал.
«Черт, – подумал он, – вот это игра. Если доказательства есть, почему о них не говорят? Фред сидит в тюрьме и сочиняет алиби…»
– Я знаю, – продолжил мистер Коу, – что Фред просил тебя кое-что сделать. Нас с Рут он тоже просил. Надеюсь, к суду он поймет, что так действовать нельзя. Он уверен, что полиция играет с ним грязно и что мы вправе отвечать тем же. Но я думаю, он передумает.
Возвращаясь в офис, Джей понял, что Фред в серьезной опасности. Он вспомнил его упрямство – и то, как родители всегда становились на его сторону. Если все пойдет по привычному сценарию, Фред лишь глубже загонит себя в ловушку. Этого нельзя было допустить.
Поздно вечером в пятницу Чарльз Уильямс, садовник в средней школе Сакагавея, снова заговорил с одним из администраторов о подаче заявки на награду «Тайный свидетель».
– Дерзайте, – сказал тот. – Вы ведь, по сути, и вывели их на него – заметили машину.
Уильямс вернулся в душную комнату техобслуживания с открытыми тепловыми трубами, сел у телефона и набрал номер «Тайного свидетеля».
В трубке ответил голос:
Гордон Коу.
Уильямс замер на секунду.
– Простите, – сказал он и поспешно повесил трубку.
Когда первая неделя Фреда Коу в тюрьме подходила к концу, в Спокане – и среди богатых, и среди бедных – начало нарастать раздражение.
– Люди злятся не просто так – злятся, потому что это Коу, – объяснял давний наблюдатель. – Такие семьи должны быть витриной старой гвардии. А тут – не просто «плохой парень», а худший из возможных: тот, кто охотится на дочерей истеблишмента. Если бы это был какой-нибудь бедный тупица с Норд-Сайда, все бы уже забыли. А так говорят: «Годами эта всемогущая семья указывала нам, как жить, – и вот к чему это привело». Это несправедливо, но именно так это воспринимают.
Город говорил только об этом. Старая резиденция Кросби у Гонзаги перестала быть самым посещаемым домом – теперь машины медленно тянулись мимо желтого дома на углу Двадцать девятой и Ребекки.
Несколько «мстителей» доказали свою доблесть, прокатившись по лужайке туда-обратно; один даже выворотил с корнем дерево.
Сосед Джон Эванс, глядя через забор, сказал приятелю:
– Боже, хоть бы они не перепутали двор.
Владелец дома опасался поджога. Он уже поспешил отмежеваться от арендатора – повесил на дверь уведомление о долге за полгода, – но не все, кто приезжал посмотреть, считали нужным это читать.
Однажды ночью Соня Макнил услышала громкий голос в коридоре дома престарелых. Это была одна из посетительниц – из тех, что любят приложиться. Женщина, пошатываясь, вошла в комнату и сказала:
– Соня, я надеюсь, что этому подонку… я надеюсь, ему… отрежут его хозяйство!
Соня вздрогнула, словно удар пришелся по ней самой.
Позже тем же вечером в Спокан позвонила Дженнифер Коу. Последние полгода она жила в Сан-Хосе с молодым человеком, чья жизнь была не менее хаотичной, чем ее собственная. Накануне на одной из вечеринок их обоих одурманили, и один из присутствующих обжег ей руку – ожог оказался серьезным. Пока кожа заживала, она решила: пора остановиться и возвращаться домой.
Трубку взяла мать и сказала, что Фреда обвинили в изнасиловании.
– В изнасиловании? – воскликнула Дженнифер. – Только не Фред!
– Он в тюрьме. Это тот самый насильник с Саут-Хилл.
О «насильнике с Саут-Хилл» Дженнифер знала немного. Зато она знала Фреда. В ее картине мира это было несовместимо.
Он не мог изнасиловать женщину. Он всегда говорил, что женщины – его любимые существа.
Она сказала матери, что возвращается.