Психопатия, возможно, больше любого другого психического расстройства угрожает безопасности, спокойствию и защищенности американской жизни.

После нападения на Пэтси Маккой и изнасилования Стефани Гиббс Саут-Хилл охватил страх. Красные, нарисованные по трафарету силуэты, казалось, появились на каждом углу. Кризисный центр по борьбе с изнасилованиями начал проводить занятия по самообороне, но многие женщины боялись выходить из дома даже ради этого. Съемщицы съезжали, теряя депозиты, лишь бы перебраться в более безопасную часть города. Некоторые уезжали из Спокана совсем.

С приближением праздников в тени высоких пондероз и в мерцающем свете яслей и рождественских елок происходили едва заметные, но повсеместные перемены. Двери начали запирать на цепочки и тройные замки. Женщины редко появлялись без провожатого.

– Раньше люди проходили до магазина квартал или два пешком, а теперь ездят на машинах, – сказала медсестра из больницы «Диаконисс». – Некоторые ждут рассвета, чтобы выгулять собаку.

Из-за женщин, настаивавших, чтобы водители провожали их до двери, автобусы начали сбиваться с расписания. Росли записи к терапевтам.

Вскоре тревога стала бить и по городской экономике. Бизнесмены жаловались, что о Спокане теперь говорят на национальных съездах не как о перспективном городе, а как о месте, где женщины боятся вынести мусор без оружия.

Продавцы сбывали вразнос газовые баллончики, крупные магазины предлагали их в кожаных кобурах, а оружейные лавки заполнялись женщинами, пахнущими духами и страхом.

Одновременно оживилось и пивное движение линчевателей. Молодые люди патрулировали темные улицы на пикапах и джипах, время от времени паля по дорожным знакам и фонарям. По требованию общественности парковки супермаркетов и школьные площадки начали ярко освещать, и в некоторых районах Сиреневого города в четыре утра стало светло почти как днем.

Горожане жили слухами. В письмах в редакции требовали действий. В радиоэфире обсуждали наказания для насильника – от кастрации до самосуда. Даже люди, привыкшие к профессиональной выдержке, начинали говорить вещи, которых раньше не сказали бы вслух.

– Эта паника травмирует самый благоприятный для жизни район на земле, – признался доктор Крейг Олсон родственнику, жившему за городом. – Это уже не только страх. Это ярость.

Джини Перхэм была в такой же ярости, как и ее братья, невестки и большинство друзей. Ей даже было легче злиться вместе с ними, потому что Кевину и его родителям эта тема, казалось, была ненавистна. Ни один Коу никогда сам не заговаривал об изнасилованиях, а когда это делала Джини, на нее смотрели так, будто сомневались в ее вкусе. Дома Кевин выслушивал ее гневные тирады и теории уклончиво или, что чаще, вскакивал и уходил.

К началу декабря он совершал незапланированные поездки почти каждую ночь. Около девяти или десяти он мчался на запад по Двадцать девятой, а через час или два возвращался и отказывался говорить, где был. Если она настаивала, он прибегал к своей обычной запретительной фразе:

– Джини, опять лезешь не в свое дело?

С каждым днем он становился все непостижимее. Он возвращался с пробежек в рубцах и царапинах, словно превратил бег трусцой в контактный вид спорта. Однажды она спросила:

– Почему ты так часто падаешь? Ты ведь не такой уж неуклюжий.

Он не ответил. Его тяжелые, сшитые вручную перчатки были порваны.

Постепенно она заметила еще одну странность: по утрам несколько недель подряд не приходила «Споксмен-ревью». Иногда, возвращаясь домой с новой работы в «Роджер Крэйн», она обнаруживала, что исчез и дневной «Кроникл». Ей потребовалось время, чтобы это осознать. Кевин избавлялся от газет. Зачем? Еще одна загадка. Их было уже слишком много.

Почти месяц он ездил на «Кадиллаке» матери, пока его «Сайтейшн» снова стоял в ремонте. Джини не возражала залезть под капот своего «Монте-Карло», но Кевин не удосуживался даже доливать в машину масло и воду. Маленький хэтчбек постоянно перегревался; однажды им пришлось сидеть в облаке пара и ждать помощи, а в другой раз двигатель просто замерз. По его рассказам, это была старая история: когда-то он уже угробил мотор, забыв залить масло в машине, на которой ехал по пустыне Невада. Джини не понимала, как человек может часами полировать автомобиль, а потом дать двигателю сгореть. Это была забывчивость? Или он был занят чем-то настолько важным, что не замечал очевидного? Чем именно?

В обмен на «Кадиллак» Рут Коу часто требовала, чтобы сын ее возил. В эти короткие унылые дни мать и сын бесконечно подкалывали друг друга, и Кевин от этого становился еще более нервным. По мере приближения Рождества Джини обнаружила, что начинает испытывать симпатию к Гордону Коу. Он часто оказывался под перекрестным огнем и все же никогда не жаловался. Долгое время ей казалось, что он к ней равнодушен, но однажды Кевин вернулся из «Пяти Пиний» и сказал:

– Ты нравишься Гордо! Не могу в это поверить. Ты первая женщина из всех, с кем я когда-либо встречался, которую он признал или одобрил.

Однажды вечером Джини попыталась завязать разговор и спросила мистера Коу, есть ли что-нибудь новое об изнасилованиях в Саут-Хилл. Он оторвался от журнала и улыбнулся ей.

– Насколько я знаю, нет, – сказал он.

Она не могла припомнить, чтобы когда-нибудь слышала, как он обсуждает неприятные темы. Когда вокруг начиналась враждебность, он неизменно играл миротворца. Она задавалась вопросом, понимает ли он вообще, до какой степени Рут и Кевин его игнорируют. Буквально на днях Кевин рассуждал:

– Нам с тобой надо пожениться и уехать в какое-нибудь приятное теплое место. И мы можем забрать с собой Рут!

Джини очень хотелось поговорить об изнасилованиях со старым репортером. Она тревожилась за собственную безопасность и злилась на то, что нападавший делает с ее родным городом. Главный редактор должен был знать все. Но он явно не хотел говорить.

На рождественский ужин в «Пять Пиний» она идти не собиралась. Это вообще был странный праздничный сезон: Кевин не разрешил ставить елку, снега не было, а она тосковала по матери и не хотела проводить вечер рядом с Рут Коу.

– Давай, Ворчунья, – уговаривал Кевин. – Гордо будет рад тебя видеть.

– Обними его за меня.

Она сразу поняла, как нелепо это прозвучало. За все время, что она наблюдала семью Коу вместе, между ними почти не было физического контакта. По сравнению с ее собственной семьей они казались ледяными.

На следующий день после Рождества Кевин снова заговорил о «Пяти Пиниях».

– Слушай, нам надо туда пойти. Вчера Медведиха тебя ждала, а ты ее обидела.

Джини стало неловко. Что бы она ни думала о Рут Коу, она понимала: эта женщина одинока.

– Конечно, пойдем, – сказала она.

То, что она увидела в доме на Дайер-роуд, ее удивило. Праздничный декор, казалось, состоял из серебряной чаши с конфетами «Хёршейс Киссес» в красной и зеленой фольге, нескольких рождественских шаров в другой чаше и венка. Оставшись с Рут на кухне наедине, Джини спросила, почему они так быстро убрали елку.

– У нас ее не было, – объяснила Рут. – Мы этим не занимаемся. Все это слишком коммерциализировано.

По дороге домой Джини спросила, когда у них в последний раз была рождественская елка.

– Много лет назад, – ответил Кевин.

– Странно, – сказала она.

– Что тут странного? – резко спросил он. – Что такого особенного в рождественской елке?

Она решила, что объяснять это ему – пустая трата времени.

В ту ночь в спальне она наступила на что-то круглое и холодное.

– Господи, – вскрикнула она, – что это?

Кевин подхватил предмет.

– Просто шутка. Друг прислал мне это из Сиэтла. Это дилдо.

– Что?

– Дилдо. Копия пениса.

Он протянул ей предмет. Штука была огромной – больше тридцати сантиметров длиной, толщиной сантиметров десять-двенадцать, из пластика или резины телесного цвета.

– Эй, Джин, – сказал он, – разве не было бы смешно, если бы кто-нибудь остановился на знаке «стоп», а я сидел рядом и держал это на коленях?

Он не засмеялся. Он почти никогда не смеялся.

Для Джини это уже становилось слишком странным. Пора уносить ноги, подумала она. Может быть, ей стоило на время перебраться к кому-нибудь из братьев. Там хотя бы будет рождественская елка.