Том Долан стал свидетелем новых распрей в маленьком желтом доме напротив. Однажды осенним днем он услышал крик и увидел женщину, в которой узнал мать Кевина Коу: она выскочила из дома и направилась к своему желтому «Кадиллаку».

– Она орала во весь голос, – рассказывал Долан другу, – и была так зла, что голос у нее… даже не знаю как сказать. То низкий, то высокий – как будто одновременно говорят два разных человека. Я никогда не видел, чтобы кто-то так бесился.

Как-то раз Долан разговорился с Джоном Эвансом, соседом и коллегой-сварщиком, жившим ближе к дому Коу.

– Что, черт возьми, там у них происходит? – спросил Долан.

– Это мать и сын, – сказал Эванс. – Обычно она приходит к нему утром или днем, пока нет его подружки. Отца с ней никогда не бывает. Посидит минут двадцать-тридцать, а потом из дома уже слышно, как они орут. Пару раз я был во дворе, когда она выходила, и они продолжали ругаться прямо на улице. Причем не так, как обычно ругаются, а последними словами: сын орет матери, чтобы она отвалила. И все это при людях, при наших детях. Если они так разговаривают снаружи, страшно представить, что у них творится в доме.

Он пожал плечами.

– Ссориться они могут из-за чего угодно. Однажды сцепились из-за газонокосилки. Он что-то сделал не так. Она назвала его маленьким ублюдком, а он ее – гребаной сукой. И вот так могут стоять и орать на подъездной дорожке, иногда у задней двери. Она приходит сюда два-три раза в неделю, и каждый раз все заканчивается одинаково.

– А с девушкой он не дерется? – спросил Долан.

– Кто, с ней? – сказал Эванс. – Она маленькая мисс Совершенство. Я ни разу не видел ее растрепанной. Жена говорит, у нее дорогая одежда. С виду она тихая, милая.

– Жаль, того же не скажешь об остальных, – проговорил Долан. – Тут было бы куда спокойнее.