Он часто кажется обаятельным, умным, галантным, храбрым. Там, где обычный человек испытывает робость или страх, он бросается вперед очертя голову.

Даже его очевидные недостатки нередко выглядят как замаскированные достоинства – неугомонность, ненадежность, эксцентричность, эгоцентризм.

Джини и Кевин снова помирились, и она даже согласилась помочь ему с общественными работами. Его приговор предусматривал посещение торговцев, чтобы получить пожертвования на социальные программы для детей. Он принялся за дело с удивительной энергией для человека, который всего несколько дней назад возмущался вопиющей несправедливостью, и Джини подумала, не решил ли он наконец смириться с приговором.

Он написал милое письмо для сбора средств и попросил ее нарисовать ребенка с воздушными шарами. Он ходил из магазина в магазин, раздавая копии письма и представляясь городским служащим. Когда он обратился за помощью к владельцу аптеки на Саут-Хилл, то на своей территории представился уже помощником губернатора.

Фармацевт сказал:

– Коу? Откуда мне знакома эта фамилия?

Прежде чем Кевин успел ответить, мужчина спросил:

– Кэтлин – твоя сестра? Какой милый человек!

На улице Кевин сказал:

– Всякий раз, когда слышат фамилию «Коу», вспоминают Кэтлин, а меня – никогда.

В его голосе звучала печаль.

Проезжая по Двадцать девятой авеню, они вступили в редкий разговор о насильнике из Саут-Хилл. За несколько недель до этого произошло жестокое изнасилование молодой новобрачной с Аляски. Джини не могла обсуждать эту тему спокойно. Крис Пек написал статью о женщине по имени Марго, но по городу ходили слухи, что самые страшные подробности в газету просто не попали. Вскоре после этого, по тем же слухам, во дворе католической начальной школы насильник напал на монахиню.

– С этим придурком нужно что-то делать, – сказала Джини. – Ты читал письма в редакцию «Споксмен-ревью»?

– Едва ли.

– Что значит «едва ли»?

– Единственное, что скучнее «Ревью», – это письма в редакцию «Ревью».

– Женщины из-за этих изнасилований с ума сходят, – сказала она.

Одни корреспондентки призывали к смертной казни, другие предлагали кастрацию. Джини их понимала. Всю свою жизнь, даже когда она объездила полмира, тихие зеленые улицы Саут-Хилл оставались для нее домом. И атмосферу дома разрушал трус, терроризировавший женщин – преимущественно невысоких.

– Когда его поймают, – сказала она, – его надо отдать мужьям и матерям жертв и позволить им делать с ним все, что захотят.

– Я предпочитаю надлежащую правовую процедуру.

– Его следует повесить за яйца.

– Джини!

Она ждала, что он прочтет ей лекцию о грубости. Отказываться от своих слов она не собиралась. Некоторые вещи просто невозможно выразить языком леди. Остаток пути до дома он эту тему не развивал. Он казался почти угрюмым.

Она пожалела, что вообще заговорила о насильнике. Никогда не угадаешь, как он на что отреагирует, хотя, казалось бы, тут ей не о чем было беспокоиться. Он всегда говорил, что выступает за равноправие, его сестра придерживалась тех же взглядов и после замужества сохранила девичью фамилию, мать с гордостью заявляла, что женщины – высшие существа и сдерживают их только традиции и власть мужчин, а отец – ну, Гордон чаще молчал, однако жизнь в матриархате, похоже, его устраивала. Как при такой семье Кевина мог не волновать насильник Саут-Хилл?

Вместе они прожили уже почти два месяца, и каждый день она совершала открытия. Она поняла, что он не самодовольный эгоист – напротив. Когда она делала ему комплименты по поводу внешности, он удивлялся, словно не веря ей. Как-то раз он самым детским тоном сказал, что много работает над собой, потому что никогда не мог сравниться с такими мужчинами, как его друг Ди Джей Уильямс. Ее любовь к нему только усилило сострадание.

В почетном месте в коридоре у него висел календарь с мускулистыми мужчинами, и он часто останавливался, чтобы полюбоваться блестящим умасленным телом красавчика месяца. Его собственное тело было худощавым и жилистым, но она обнаружила, что он обладает удивительной силой. Однажды ночью она игриво схватила его и попыталась пощекотать. В ту же секунду он прижал ее к себе так резко, что вырвал сережку из ее проколотого уха.

Она была поражена его реакцией. Он встал и сказал:

– Не делай так. Мне это не нравится.

Он постоянно говорил о наращивании мышечной массы, то и дело падал на пол для приседаний, отжиманий и изометрических упражнений. И все же никогда не выглядел таким сильным, каким был на самом деле, – возможно, из-за своей бледности. Он признался, что боится воды и солнечного света, от которого, как уверяли они с матерью, преждевременно стареют. Джини поняла, что никогда не видела, чтобы он занимался спортом днем: даже бегал трусцой он в темноте.

На работу он собирался дольше всех, кого она знала. Утренний ритуал начинался с мочеиспускания сидя – Джини решила, что это еще одно проявление его мании аккуратности. Если она подходила к ванной, он говорил:

– Я выйду через минуту. Не входи!

Потом следовал долгий душ. Выйдя, он осторожно промокал салфеткой подмышки, гениталии и пальцы ног, наносил кремы от морщин и розовый тон, чтобы скрыть шрам возле глаза. На волосы уходило еще десять-пятнадцать минут: расческа, спрей, снова расческа, потом одно из нескольких дорогих средств против облысения. Стрижки с укладкой феном он делал каждые шесть-восемь недель, и длина с фасоном заметно менялись от месяца к месяцу. Со стилистом в Линкольн-Хайтс он всегда подробно обсуждал, чего именно хочет, и ему неизменно отводили дополнительное время.

Иногда его сопровождала и оплачивала его счет Рут.

– Миссис Коу так же щепетильна в отношении его волос, как и он сам, – сказала однажды администратор. – Они так мило смотрятся вместе, как держатся за руки и прикасаются друг к другу. Когда они были у нас в последний раз, мы заметили: если Кевин запинался на середине предложения, миссис Коу вставляла нужное слово. Они так близки!

Джини решила, что его аккуратность – во многом результат влияния матери. Видимо, в детстве ему сходило с рук многое, но пятно на одежде влекло наказание. Теперь, когда он вырос, костюмы и рубашки висели у него на плечиках на расстоянии ровно двух дюймов друг от друга. Обувь стояла в ряд. Он носил нейлоновое белье, а в некоторых бытовых мелочах и жестах временами казался ей почти женоподобным. Джини это не смущало: Кевин и без того был соткан из противоречий.

Он настаивал на безупречном порядке в доме. Хотя и любил говорить о равных ролях, на деле, казалось, ожидал, что хозяйством будет заниматься она, – еще одно из его противоречий. Как бы тщательно она ни убиралась, он всегда находил, что поправить. В кухонном ящике для мелочей хлам лежал, как на хирургическом поддоне. Посуду он мыл и вытирал сразу после еды, одежду немедленно отправлял в стирку.

«Как кстати, – подумала она, – что мы встретились в прачечной».

Он часто чихал и страдал от насморка, но уверял, что с тех пор, как начал диету Ньюболда, ему стало лучше. В своей аллергии он винил мать:

– Она больше думала о фигуре, чем о сыне, и не кормила меня грудью.

В офисе он просил коллег облизывать за него марки и конверты, утверждая, что «загрязнители активируют мою аллергию». Казалось, ему нравилось сообщать окружающим о своих недомоганиях.

Однажды вечером в «Пяти Пиниях» он оттолкнул свою тарелку и сказал:

– Тут есть сахар!

Когда мать призналась, что добавила щепотку, он проворчал, что ее невнимательность отбросила его диету на несколько недель назад. Она сказала, чтобы он перестал быть таким привередой. Он громко выругался, а Рут перегнулась через маленький столик и закричала:

– Ты бездельник, ты ничего не добился в жизни – и никогда не добьешься!

Гордон сказал:

– Эй, прекратите!

Это был один из немногих случаев, когда Джини видела, как он возмущенно вмешался.

Раздраженная придирчивостью Кевина, она почти с нетерпением ждала его постов – по крайней мере, в них была ясная логика. Неделю он жил на воде и витаминах, с каждым днем становясь все тоньше, а затем «затапливался», поглощая попкорн, сладости, чипсы и прочую дрянь. Через несколько дней он полнел, покрывался прыщами, переставал бриться и принимать душ, будто сдавался. Потом снова постился, стригся и превращался в того аккуратного молодого человека, которого она знала.

В какой бы фазе он ни находился, жизненной силы у него было с избытком. Он спал всего пять-шесть часов в сутки и нередко возвращался с утренней пробежки, когда она только вставала. Иногда он ложился после полуночи, уверяя, что бегал, хотя кожа у него оставалась сухой. Длинные пробежки он никогда не начинал от дома: надевал спортивный костюм, синий жилет, свои обычные черные перчатки и исчезал в серебристо-сером «Сайтейшн».

– Зачем ты тратишься на бензин, чтобы бегать трусцой? – как-то спросила его Джини. – У нас едва хватает денег на еду.

Он не ответил.

– Это потому, что тебе обязательно нужна беговая дорожка?

– Да, – пробормотал он.

Время от времени она замечала, что он бывал не там, где говорил. Он уверял, что был в «Пяти Пиниях», а потом звонила Рут и жаловалась, что несколько дней его не видела. Он говорил, что едет на показ дома, и не появлялся. Джини гадала, что у него на уме. Женщина? Она знала, что у него был роман как минимум с одной риелторшей, но это уже осталось в прошлом. Несколько месяцев назад он жаловался, что кто-то отчитал его за то, что он ранил чувства женщины.

Он не мог понять, что сделал не так.

– Ну, разве ты не обманул ее, а потом вроде как бросил? – спросила Джини.

Он выглядел искренне озадаченным и спросил:

– Кто мог обидеться на что-то подобное?

Она задавалась вопросом, почему ему было так трудно понять чувства других. Его постоянные нападки на Спокан ее раздражали, но он, казалось, этого не замечал. Для него и его матери Гавайи были лучшим местом отдыха, а Лас-Вегас – центром вселенной. Периодически он даже продлевал водительские права в Неваде по почте, используя ложный адрес.

Он вел активную телефонную жизнь и не посвящал в нее Джини. Иногда она пыталась дозвониться до него из офиса, но телефон постоянно был занят. Потом он уверял, что вообще ни с кем не разговаривал. Часто, когда она неожиданно приходила домой, он вешал трубку или уходил в свою комнату, чтобы закончить разговор.

– Что ты здесь делаешь? – как-то ноябрьским днем прошептал он, когда она вошла. На нем были джинсы и кроссовки, а рука прижата к микрофону телефонной трубки.

– Кевин, я здесь живу.

Он закончил разговор за закрытой дверью кабинета и вышел на кухню.

– Не люблю шпионов, – сказал он.

– Шпионов?

– Ради Бога, почему ты не сказала, что пришла? Ты… ты меня удивила.

Она попыталась отшутиться.

– С кем ты говорил, с Гамильтоном Джорданом?

– Ты не даешь мне ни секунды уединения.

– Кевин, я вообще не ожидала тебя здесь увидеть. Когда я уходила утром, ты был одет для работы.

– Да, ну… у меня кое-что намечается.

– В этом наряде?

Он отвернулся и не ответил. Она решила, что бессмысленно настаивать на объяснениях. Может быть, он поссорился с матерью и не хотел об этом говорить. Или снова выпрашивал деньги у отца – это продолжалось постоянно. Она начала говорить, что сожалеет, если потревожила его, но он уже направлялся в подвал. Похоже, там было его убежище.

Иногда она дразнила себя мыслью, что внизу у него женщина. Подвал был большой – с печью, прачечной, двумя спальнями и темными углами, которых она никогда толком не осматривала. В одной из спален она видела одежду и косметичку Дженнифер, но больше ничего. Возвращаясь с работы, он прежде, чем поздороваться, спешил вниз. Иногда стирал, иногда делал бог знает что. Если она шла за ним, он оборачивался на лестнице:

– Чего ты хочешь?

Если он уже был внизу, кричал:

– Не спускайся! Я сейчас поднимусь!

И взлетал наверх, хлопая дверью за собой, словно прятал там опасного зверя.

Насколько она могла судить, особых усилий ради успеха в недвижимости он не прилагал, но вечно ворчал из-за счетов и намекал, что она не справляется со своей долей. Она одолжила ему еще денег, и он время от времени возвращал долг, доливая полный бак в ее «Монте-Карло» и расплачиваясь кредитной картой отца. Такая же договоренность у него была и со старым другом Джеем Уильямсом.

Она также узнала, что он должен арендодателю плату за четыре месяца. Она не понимала, как это возможно: с первого дня они делили все расходы пополам. Когда он приносил домой стейки и другую дорогую еду, она тут же отдавала свою долю наличными. В минуту сомнения ей пришло в голову, не ворует ли он продукты и не превращает ли ее платежи в карманные деньги. Но она решила, что это уже несправедливо. Он был не единственным риелтором в Спокане, у которого были финансовые трудности.

При этом он продолжал играть роль состоятельного бизнесмена. Проводил тест-драйвы новейших автомобилей. Просматривал объявления о продаже недвижимости и обводил кружком модные дома, которые собирался купить. Какое-то время он был одержим пустырем по соседству с новым домом родителей в Спокан-Вэлли.

– Мы построим там дом! – сказал он Джини.

Потом узнал, что на другой стороне улицы пустует дом за сто тысяч долларов, и написал владельцам, предлагая аренду с правом выкупа. В то самое время он каждый день занимал деньги на обед.

Иногда ей казалось, что его главная проблема – элементарная неспособность удерживать внимание. Он брался за перспективное предложение и внезапно терял интерес. Придумывал хитрые схемы заработка и бросал их ради бесполезных писем от имени «Спокан Метро Гроув». Погружался в книги, но, похоже, не дочитывал ни одной, что особенно проявлялось в его трактовке диеты Ньюболда. Он уверял, что исповедует «объективизм» Айн Рэнд, но постоянно искажал ее идеи. Казалось, он не всегда понимал даже собственную историю.

Он с упоением вспоминал свои славные дни на радио в Спокане и Лас-Вегасе и бесконечно критиковал местных дикторов. Однажды настоял, чтобы они поехали в «Бьюкенен Шевроле» посмотреть показ новых моделей 1981 года, и, когда они приехали, она не смогла помешать ему строить глазки распорядительнице церемонии.

– Это Саншайн Шелли из KJRB, – прошептал он ей. – Разве она не величайшая?

Он по часу в день репетировал собственную радиотрансляцию, словно ждал экстренного вызова от сетей. Часами пробовал разные интонации, роли, голоса. Джини вспомнила, как Рут тоже умела мгновенно менять манеру речи. Постепенно она начала задаваться вопросом, не страдает ли он чем-то серьезным – может быть, легкой формой психоза, может быть, шизофренией.

Она вспомнила, как болезнь изменила ее мать и как старые друзья постепенно отдалились от нее, словно близость к неуравновешенному человеку требовала слишком многого. Джини никогда бы так не поступила с Кевином. Он ее любил, нуждался в ней и давал ей это понять – а значит, мог рассчитывать на ее преданность.

Однажды вечером в конце октября она пришла домой с работы и застала его расхаживающим по комнате с лицом белым как мел.

– Рут узнала, – дрожащим голосом сказал он. – О черт, это ужасно. Она обозвала меня всеми словами, какие только можно придумать.

– Что узнала? – спросила Джини.

– О краже в магазине. Секретарь суда отправил что-то в «Пять Пиний», и она это открыла. Я сказал ей, что меня подставили. Она сказала, что никогда больше не вернется в «Розауэр».

– Она тебе верит?

– Ну, конечно, я на это надеюсь. Но мне кажется, ей есть что еще сказать по этому поводу.

«Да, – подумала Джини, – мне тоже».