Утром понедельника, 20 октября, Джини Перхэм проснулась в смятении. Через несколько часов ей предстояло солгать под присягой в защиту любимого мужчины, и поступок этот был бесспорно неправильным, что бы Кевин Коу или кто-либо другой ни говорил о «ситуативной этике». Она напомнила себе, что произойдет, если она спасует: Кевина признают виновным в преступлении, которого он не совершал, его имя появится в газете его отца, его карьере придет конец, а семья будет опозорена. И все потому, что она не сказала маленькую невинную ложь, которая явно была в интересах правосудия.

Это оправдание она повторяла снова и снова, но так и не смогла себя убедить. Простая истина заключалась в том, что солгать она собиралась из страха потерять любимого мужчину. Кого-то наподобие Кевина она ждала годами. Он был достойным человеком, столкнувшимся с неприятностями не по своей вине, он заслужил передышку, и если ему никто другой ее не даст, даст она – даже если остаток дней ей суждено прожить с чувством стыда.

В суд они поехали на его «Сайтейшн». По дороге он репетировал вступительную речь. Руль он сжимал так, что на руках вздулись вены. Заезжая на парковочное место у здания суда, он трижды останавливал машину.

– Не волнуйся, милый, – сказала она, когда они вошли в большие парадные двери.

Ее удивил возраст судьи Мерфи. С копной черных волос, он был вряд ли намного старше Кевина. Это казалось хорошим знаком. Потом Коу подтолкнул ее и указал на свидетелей обвинения – Харальдсона и Холла. Они не были похожи на парочку мошенников, но кто скажет по внешнему виду?

Кевин, казалось, немного успокоился, когда зачитали его имя. Когда он занял свое место по другую сторону барьера в костюме-тройке, он выглядел как адвокат. Он начал с того, что сказал судье, что вынужден представлять себя сам, поскольку его личный адвокат вовлечен в иск о дискриминации по половому признаку против «Розауэра» и одного из свидетелей обвинения. Для Джини это было новостью: об этом деле Кевин никогда не упоминал. Судья сказал:

– Тем не менее, мистер Коу, вы имеете право на адвоката.

– Ваша честь, я знаю об этом, – ответил Кевин.

Он был в голосе и говорил уверенно.

Судья сделал несколько замечаний о том, что представлять самого себя глупо.

– Я хорошо подготовлен, судья, – настаивал Кевин.

Он спросил, готов ли суд к его вступительному заявлению, а Мерфи объяснил, что формат судебных процессов по делам о правонарушениях предполагает только дачу показаний. Кевин казался потрясенным. Несколько дней он репетировал страстное вступление о своей морали и репутации.

Первый свидетель обвинения, Джефф Холл, казался уверенным в себе не по годам. Он дал показания, что Кевин уже дважды воровал в магазине и продавцы его замечали. Он нарисовал на доске схему магазина и парковки и изобразил передвижения Кевина. Когда он сказал, что, идя по парковке к своей машине, Кевин все время оглядывался через плечо, Джини испытала шок узнавания. Эта параноидальная походка была вполне в духе Кевина. Она подумала: «А что, если Холл говорит правду?»

Ища подтверждения, она посмотрела на Кевина. Он сидел за столом защиты, склонившись набок, задрав нос и напустив на лицо беззаботное выражение. Точно так же он выглядел за рулем: мистер Крутой, мистер Невозмутимый – по крайней мере, в собственном представлении. Допрашивая Холла, он держал в правой руке золотую ручку. Джини хотелось крикнуть: «Покажи свои эмоции! Не говори просто, что ты невиновен. Покажи это!»

По мере продолжения допроса его радийный голос начал срываться. Он принимался задавать вопрос, потом останавливался и перефразировал его, потом просил, чтобы его исключили. Он проявлял презрение к Холлу; один раз подошел к помощнику менеджера вплотную и сказал громче обычного:

– Мистер Холл, я думаю, вы лжете.

Прокурор заявил протест, и судья Мерфи приказал Кевину воздержаться от подобных высказываний.

Вскоре стало очевидно, что Холл полностью контролирует ситуацию. В конце жаркой перепалки он сказал:

– Мистер Коу, вы знаете, что вы это сделали, я знаю, что вы это сделали, и Бог знает…

– Больше вопросов нет, – перебил Кевин.

Джини почувствовала слабость. Холл был так правдоподобен. Если Кевин не предпримет ничего кардинального, чтобы переломить ситуацию, будет уже неважно, воровал он в магазине или нет: его все равно признают виновным, а я совру впустую. Ей захотелось выскользнуть за дверь. Но потом она подумала: «Кевин больше никогда со мной не заговорит. Я должна это пройти».

Менеджер магазина Уильям Харальдсон дал столь же сокрушительные показания, как и Холл. Несколько раз судья предупреждал Кевина, что его перекрестный допрос неподобающий.

– А теперь, мистер Харальдсон, скажите нам, пожалуйста, – спросил Кевин, сцепив за спиной руки и расхаживая взад-вперед, – вы мне угрожали?

Менеджер супермаркета посмотрел на прокурора, потом на судью.

– Пожалуйста, ответьте на вопрос, – настаивал Кевин. – Вы мне как-то угрожали?

– Да, угрожал, – признался Харальдсон. – Вы назвали меня ублюдком, и я сказал вам, что, если вы будете продолжать в том же духе, я размажу вас по стенке.

– Спасибо, мистер Харальдсон! – сказал Кевин с видом человека, только что набравшего очко.

Джини подумала, что она, должно быть, что-то упустила. По ее мнению, эти показания заставили Кевина выглядеть только хуже. Но он, похоже, знал, что делает. Он неделями штудировал юридические книги.

Наконец он начал речь в свою защиту. Его голос был высоким и напряженным; он не походил на человека, который ел сардины, чтобы смазать голосовые связки. Он говорил как виновный. Как преступник. Когда он заявил, что Робин Розауэр помог его подставить, прокурор заявил протест, а судья сказал:

– Подсудимый здесь не мистер Розауэр.

Кевин казался озадаченным. Джини знала, что вся его защита основана на доводе, будто Розауэр на него ополчился. Он начал нападать на Харальдсона и Холла. Вскоре судья сказал ему, что он уклоняется от сути дела.

– Судья, это все одна шайка, – ответил он тоном ребенка, жалующегося взрослому. – Эти двое парней меня ненавидят.

Через пятнадцать или двадцать минут болтовни он спустился со свидетельского места.

– Джини? – кивнув в ее сторону, сказал он.

Сбежать уже было нельзя. Она знала, что своим неуклюжим, запинающимся, виновным выступлением дело он уже проиграл. Она даже почувствовала облегчение. Теперь ее ложь уже ничего не меняла.

Свою историю она рассказала монотонно, не желая добавлять позы и напускной искренности. У нее пересохло в горле, и она все время облизывала губы. Она боялась, что убедительна была так же, как Кевин.

Прокурор быстро дал понять, что думает о ее показаниях. Дважды он провел ее по временной последовательности событий и на каждый ответ недоверчиво покачивал головой. Она спрашивала себя, что ее выдало. Возможно, избыток деталей: идея Кевина. Она ведь говорила, что убедительнее было бы явиться в суд не с такой вылизанной памятью, но перфекциониста подобное не устраивало.

Судья просмотрел показания и сказал:

– Мистер Коу, я не вижу причин, по которым мистер Харальдсон и мистер Холл должны были лгать о том, что произошло. Я думаю, что вы намеревались совершить кражу в магазине. Я признаю вас виновным по всем пунктам обвинения.

Джини посмотрела на Кевина и удивилась: «Почему у него такой самодовольный вид?» Он сидел с немигающим взглядом, пока судья выносил приговор: тридцать дней тюрьмы, двадцать семь условно, три дня общественных работ. В душе Джини ликовала. Как она и предсказывала, все это больше напоминало штраф за превышение скорости.

Но Кевин был иного мнения. По дороге домой в «Сайтейшн» он разыгрывал из себя самую оскорбленную невинность.

– Он тебе не поверил, – громко возмущался он. – Он не поверил тебе! Представляешь? Этот тупой чертов судья не поверил ни единому слову твоей истории. Он что, думал, что ты лжешь? Человек твоего происхождения? Как можно быть таким чертовым идиотом?

Джини была в замешательстве. Он вел себя так, будто ее показания были правдой и судья ошибочно усомнился в ней, хотя на самом деле судья, по-видимому, прекрасно все понял. Разве не в этом и состояла его работа? Неужели Кевин уже забыл, что произошло на самом деле? Он никак не унимался. Он так громко возмущался несправедливостью приговора и соучастием судьи в подставе Розауэра, что ей пришлось попросить его замолчать: от его голоса у нее разболелась голова.

Дома он ходил из комнаты в комнату, бил кулаком по ладони и пинал мебель. Он сказал, что подаст в суд на всех, кто в этом замешан.

– Я завладею этим проклятым «Розауэром» раньше, чем они опомнятся. И я добьюсь увольнения этого мошенника-судьи. Я надеру ему задницу в «Спокан Метро Гроув». Я добьюсь его отстранения от должности, запрета на юридическую практику. Как такой слизняк вообще мог стать судьей? Только в Спокане!

Он сказал ей, что собирается лично разобраться с Харальдсоном и Холлом: он знал, где они живут, в зале суда они назвали свои адреса, и он наблюдал, как Холл делает покупки на Саут-Ригал, а потом проследил за ним до дома.

– Кевин, не надо, – сказала Джини. – У тебя будут еще большие неприятности.

– Ты переметнулась на их сторону? Ради Бога, где твое возмущение?

С нее было довольно. Целый час он орал на нее, словно она была соучастницей его гонений.

– Где мое возмущение? – не выдержала она. – Ты сам его убил своим перебором. Ты сам убедил суд, что ты вор. Почему бы тебе не остановиться, прежде чем ты убедишь меня?

– Что?

У него отвисла челюсть.

– Ты думаешь, я украл в магазине?

– Почти, – сказала она. – Просто продолжай говорить.

Через день или два их отношения снова вошли в привычное русло. К тому времени это была уже устоявшаяся схема: ссора, молчание, примирение, потом снова ссора. Для телефильма о любви, может, сюжет и милый, но в жизни мучительный. Она задавалась вопросом, что их ждет впереди. Еще больше ссор, еще больше молчания, еще больше примирений? Словно именно раздоры что-то в нем оживляли.

Через несколько дней после суда он бросил типичную для него язвительную реплику:

– Единственная причина, по которой ты хочешь быть со мной, – это секс.

Она онемела. Секс был последней причиной, по которой она хотела быть с ним. В ее жизни он никогда не был решающим, а их интимная жизнь чаще вызывала у нее неловкость. Она все еще не могла полностью расслабиться из-за его оральных пристрастий, и ее тревожило, что ему нередко приходилось прибегать к самостимуляции, чтобы достичь эрекции.

– Кевин, – сказала она, – давай кое-что проясним, ладно? Я не считаю тебя сексуальным объектом. Я с тобой, потому что люблю тебя. Ты понимаешь? Я счастлива быть с тобой. Я хочу быть с тобой.

– Хотелось бы, чтобы твои слова были правдой, – сказал он.

Она пристально посмотрела ему в глаза.

– Мне обязательно дать рекламное объявление в газете?

Вид у него был озадаченный. Мысль о том, что кто-то может его сильно полюбить – не за внешность, достижения или секс, а просто за него самого, – явно давалась ему с трудом. Было уже за полночь, и она почти спала, когда услышала, как он пробормотал:

– Ты и вправду, Ворчунья?

– А? Вправду что?

– Вправду любишь меня?

– О, Кевин…

В следующие несколько дней он, казалось, расслабился в интимном плане. Проблемы с эрекцией уменьшились, и он смог входить в нее почти не прибегая к самостимуляции. После первого месяца их совместной жизни до нее дошли слухи, что в офисе он назвал ее «идеальной женщиной». Иногда ночью, когда они засыпали, он удивлял ее, говоря:

– Джини, я люблю тебя.

Ей было приятно, но она не могла не заметить искусственности в его голосе – как будто он подражал кому-то, кто пытается быть нежным, или хотел быть страстным, но не умел. Они были близки уже больше года, и она решила, что разгадала его примерно на пять процентов.

Через несколько недель после последнего примирения она дождалась, когда они окажутся в постели, и спросила:

– Кевин, почему бы тебе не жениться на мне?

Она хотела понять его намерения. Она не задумывалась о том, что ответит, если он согласится, потому что определенно не хотела выходить за него замуж – по крайней мере, сейчас. Ее любовь была безгранична, но какая дура выйдет замуж за мужчину, у которого роман с хаосом?

Он сказал, что подумает над ее вопросом. Несколько ночей спустя он сообщил ей, что они уже женаты в духовном плане.