Он законченный эгоист. Я понял, что это будет представление. Фред говорил: «И я хочу добавить…» – и говорил две минуты. Тогда стало ясно: задаешь простой вопрос – и даешь ему говорить. Он будет говорить и говорить, пытаясь все оправдать. Как ребенок.

В зале суда было душно. Накануне столбик термометра поднялся до 34 градусов – самый высокий показатель за весь год, – и это утро понедельника было немногим прохладнее. Как обычно, зрители сидели, обливаясь потом: стоило одному выйти, как на его место тут же протискивался другой.

Прокурор начал перекрестный допрос, спросив Фреда Коу о названиях романов, которые он написал. Несмотря на возражения защиты, Коу назвал «Ширли», «Снежок», «Возмущение» и добавил:

– Моя компания опубликовала книгу под названием «Секс в Белом доме», которая была памфлетом на ситуацию с Уотергейтом.

– С каким личным опытом это связано? – спросил Брокетт.

– Ну, это не было связано с личным опытом… Это было в основном то, что вы могли бы прочитать в «Нэшнл Лэмпун» или увидеть в шоу «Сэтэрдей Найт Лайв». Мы продвигали это как дико модный, истеричный взгляд на Уотергейт. В итоге он оказался пророческим: на тот момент в американской политике, насколько мне известно, не было крупных сексуальных скандалов – по крайней мере, в последнее время, – а мы высмеяли Уотергейт, превратив его в сексуальный скандал.

Сегодня утром Коу говорил медленно, с многочисленными «мм», вздохами и покашливаниями.

– Это была юмористическая книга, – продолжал он, – и я слышал, что после моего ареста ее описывали как полную непристойностей, но я не думаю, что это верно. Это сатира. И она пророческая в том смысле, что в последующие несколько лет Америка действительно пережила ряд сексуальных скандалов – дело Фанни Фокс и недавний скандал с Джоном Дженреттом. Так что это была книга, в некотором роде опередившая свое время.

Брокетт спросил:

– Какие различные виды сексуальной активности в ней подробно описаны?

Джиглер прервал его:

– Ваша честь, я возражаю. Я не вижу никакой значимости, никакой важности в том, что он написал. Это не относится к сути дела напрямую.

– Отклонено, – сказал судья.

Коу, уже рассказывавший о своих попытках стать автором в субботнем автобиографическом выступлении, на допросе у Брокетта охарактеризовал содержание книги:

– Полный спектр, я думаю, можно так сказать. Это был типичный, знаете ли, можно сказать, распутный подход… Мы пытались привлечь определенную аудиторию.

Брокетт тут же уточнил:

– Аудиторию, которая много мастурбировала?

– Я не думаю, что это было большой темой в книге.

– Разве там не было подробного описания мастурбации?

Коу постучал ручкой по зубам и медленно сказал:

– Я не читал книгу так много лет, что в самом деле не помню.

Брокетт молча ждал.

– Да, что-то вроде этого там было, – добавил Коу.

Он пояснил, что написал не всю книгу, но был основным автором. На вопрос о том, помогал ли ему некий Экс. Дрю Батлер, ответил отрицательно.

– Кто такой Экс. Дрю Батлер?

– Это еще один псевдоним, имя, которое я использовал в связи с «Спокан Метро Гроув».

– А что такое «Спокан Метро Гроув»?

– «Спокан Метро Гроув» – это я. Это группа поддержки Спокана, состоящая из одного человека, заинтересованная в позитивном росте района Спокана, и именно поэтому я вообще заинтересовался насильником из Саут-Хилл.

– Что значит «Экс. Дрю Батлер»?

– Это ничего не значит. Это просто имя.

В разгар перепалки о происхождении псевдонима Коу успел вспомнить о росте метрополии Спокана, смоге в Калифорнии, имидже Сиреневого города и положении своего отца в обществе. Брокетт вернул его к вопросу, и Коу снова повторил, что имя ничего не значит.

– Разве имя «Батлер» не означает Ретта Батлера из «Унесенных ветром»? – спросил прокурор.

– Для меня нет.

– Разве вы его не оттуда взяли?

– Конечно нет.

– Просто вынули его откуда-то из шляпы?

Коу сжал ручку. Джиглер вскочил и заявил, что ответ уже получен, но судья напомнил ему, что это перекрестный допрос.

– Имя могло быть «Джон Смит». Знаете, это на самом деле не имело значения, – сказал Коу.

– Оно могло быть «Мистер Коу», но нет – оно было «Батлер». Откуда вы взяли это имя?

– Это просто пришло мне в голову, вот и все… Я могу коснуться этого, может быть, вкратце, и это может дать вам некоторое представление…

Он замолчал.

– На самом деле у меня нет для вас ответа.

Пауза.

– Я попытаюсь дать вам какую-то причину, почему это может быть что-то вроде этого…

– Если у вас нет ответа на этот вопрос, – прервал его Брокетт, – не лучше ли вам вообще не давать мне никаких объяснений?

Джиглер заметил:

– Теперь он начинает спорить.

Судья согласился, но Брокетт все же добавил, уже подводя итог:

– Коу, похоже, подстраивает ответы под свои нужды.

Прокурор продолжил:

– Мистер Коу, вы действительно использовали «Спокан Метро Гроув» и имя Экс. Дрю Батлер, чтобы получить одну из своих работ? Разве не вы рекомендовали себя, написав риелтору письмо за этой подписью?

– Нет, я так не думаю.

– Вы этого не делали?

– Я этого не помню. Если вы покажете мне письмо, я смогу его изучить… я этого не помню.

Ответ вновь прозвучал уклончиво.

Брокетт перешел к вопросу о внешности Коу и колебаниях веса. Тот сказал, что сейчас весит восемьдесят четыре килограмма – примерно столько же, сколько и двумя днями ранее, – и добавил, что за последние полтора года его вес колебался в пределах от семидесяти семи до восьмидесяти четырех килограммов. На уточнение, выглядит ли он заметно худее при меньшем весе, Коу ответил, что, по его мнению, – нет.

По мере того как допрос накалялся, члены семьи Коу снова начали привлекать к себе внимание: время от времени из заднего ряда доносились хихиканье и шепот Рут Коу. Приставы переглядывались, но не знали, как вмешаться.

Почти час Брокетт расспрашивал Коу о его диете, постах, «затоплениях», прыщах, аллергиях и темпе бега. Обвиняемый сохранял самообладание, но часто говорил невнятно и медленно; прокурор почти не перебивал. Судье временами явно становилось скучно, а нескольким присяжным – трудно сохранять внимание.

Коу нарисовал мрачную картину своих отношений с Джини Перхэм. После ее переезда, по его словам, ее финансовые дела пошли на спад:

– Она была не в состоянии продолжать оплачивать аренду и в итоге задолжала мне большую сумму денег.

Она отсутствовала в конторе по недвижимости – однажды целых три месяца, затем работала урывками.

– А разве вы плохо питалась? – спросил Брокетт.

– Ну… я обедал с родителями.

– Вы покупали им еду?

– Я покупал еду для своих родителей?

Коу посмотрел мимо прокурора, в задний ряд, будто успокаивая мать и отца:

– Нет, как раз наоборот.

– Разве вы не покупали стейки через день?

– Я получал деньги от родителей и держал еду под рукой дома. И немного ел дома.

Брокетт молчал, давая ему говорить.

– Видите ли, я ел пять раз в день. Это часть диеты. Под «приемами пищи» я имею в виду не все эти гигантские приемы пищи, но было пять сеансов приема пищи, так что для меня было обычным делом держать немного еды дома на Двадцать девятой улице и немного есть там. Но основные приемы пищи были с моими родителями.

– Вам требовалось есть очень дорогие куски мяса?

– Не обязательно дорогие. Я бы ел дорогие, если бы у меня были деньги. В основном – менее дорогие. Гамбургеры, чаще всего. Круглый стейк.

– Вы не тратили много денег на филе?

– Когда у меня были деньги – иногда.

– …Разве вы на самом деле не покупали филе примерно через день в супермаркете «Розауэр»?

Коу наклонился к микрофону:

– Был период летом восьмидесятого, до того как Джини переехала, когда финансы позволяли мне покупать более качественные стейки, да.

– …И покупать для себя, а не для того, чтобы отнести в дом родителей?

– Они покупались для меня и для Джини много раз. Я снабжал ее большим количеством еды.

– То есть в тот период вы с родителями не ели?

– Нет. Я ел с родителями, но мог есть и дома.

Он снова приблизился к микрофону, и некоторые присяжные наклонились вперед, чтобы расслышать:

– Как я уже сказал, было пять приемов пищи, и я часто оставлял стейки в холодильнике для Джини.

– Значит, вы шли к родителям, ели там, а потом возвращались домой и снова ели с ней?

– Иногда это случалось, да, потому что иногда с родителями я ел совсем немного…

– То есть вы каждое утро говорили ей, что ужинаете с родителями?

– Я не знаю, знала ли она, что именно я делаю.

– Разве вы не говорили ей, что, когда вы бегали, это было возвращение с ужина у родителей?

– Не обязательно.

– На самом деле вы говорили ей, что возвращаетесь с пробежки?

– С пробежки. С чего-то еще.

– Почему вы не говорили ей, что едите с родителями?

Коу вздохнул:

– Было очень много вещей, о которых я не рассказывал Джини. Она очень любопытна. Она из тех людей, которые хотят знать каждую грань твоей жизни. Она была очень ревнивой, собственнической женщиной. Она постоянно намекала, что я с другими женщинами и так далее. Поэтому, по большей части, когда она что-то спрашивала, я отвечал очень неопределенно. Я считал, что это не ее дело.

– Вечером, когда вы пропадали, вы не объясняли ей, что ужинали с родителями?

– Думаю, что я не пропадал. Я просто занимался своими делами…

Он рассказал о правилах ведения хозяйства, составленных после ее переезда:

– Очень скоро она их проигнорировала, и бремя ведения домашнего хозяйства почти полностью легло на меня… Посуда скапливалась, и она несколько раз злилась, когда я шел и мыл всю посуду. Она говорила: «Оставь, я ее вымою», но я все равно продолжал, потому что меня это раздражало. И когда я мыл посуду, ее это злило, потому что я показывал, что она не выполняет свою работу.

Брокетт спросил, не ответил ли он Джини, когда та удивилась, что он стирает прихватки. Коу заявил, что никогда не видел никаких прихваток у себя дома, и предположил, что их могла подбросить полиция.

– И эту историю мисс Перхэм тоже подбросили? – уточнил Брокетт.

– Нет. Я не говорил, что мисс Перхэм подбросили историю. Ее показания по этому вопросу… ну, как и большая часть того, что она сказала, неточны. Это была явная, явная ложь по ряду вопросов – где она, возможно, сделала неправильные выводы из того, что видела, – но я бы сказал, что, по крайней мере, на девяносто процентов ее показания по той или иной причине были ложными.

В заднем ряду синхронно закивали головы семейной делегации Коу.

Брокетт тихо спросил:

– И она всегда была такой, сколько вы ее знали?

– Нет. Я бы не сказал, что всегда знал ее такой откровенно лживой… нет. Я бы не сказал, что лживость Джини была основным фактором ее личности. Я бы сказал, что основной составляющей личности Джини была подверженность резким перепадам настроения.

Он снова наклонился к микрофону; пристав за его спиной попытался что-то подкрутить в аудиосистеме, но лучше слышно не стало.

– Джини очень впечатлительна, – продолжил Коу, – на нее очень легко повлиять практически любому, кто умеет манипулировать или убеждать. И я только предположил, что полиция, возможно, могла манипулировать ею, потому что она подвержена такого рода вещам. Одна из причин, почему я это знаю, – когда я встретил ее, у нее были определенные политические взгляды, прямо противоположные моим. И за период наших двухлетних отношений она полностью приняла все мои взгляды – хотя я не особо пытался их навязать; на самом деле она стала более радикальной в этой области, чем я.

Снова всплыл вопрос о дилдо. Коу признал, что видел его и в доме, и в машине – но настаивал, что вещь не его.

– Значит, его подбросил кто-то другой? – спросил прокурор.

– Я бы не сказал, что подбросил… Я предположил, что он принадлежит Джини.

– У вас не было бы причин нервничать, если бы его нашли в вашей машине, верно?

– Ну, для этого не было бы причин… Эпизод, который, я думаю, вы имеете в виду, был неловким. Может быть, я не нервничал, потому что я не знал, где он находится в машине.

– Какой эпизод? – невинно поинтересовался Брокетт.

– Ну… а какой эпизод вы имеете в виду?

– Не знаю, – сказал Брокетт. – Как вы думаете, о каком эпизоде я говорю?

Пауза.

– …Ну, я думаю, вы имеете в виду эпизод на автомойке, – сдался Коу. – После того как машину помыли, один из работников подошел ко мне и сказал: «Эта штука в вашей машине действительно вызвала отвращение у женщины, которая здесь работает». Я спросил: «Какая штука?» Он сказал: «Ну, эта штука под сиденьем». Я заглянул – и там был этот дилдо, который я раньше видел в доме. Я сказал: «О, хорошо». Вот и все.

После утреннего перерыва разразилась гроза, температура упала до двадцати семи градусов, и зал впервые за день вздохнул с облегчением.

Коу отпил воды, снова взял золотую ручку и сообщил, что редко бегает больше трех миль подряд.

– Но разве мисс Перхэм не показала, что вы отсутствовали по два-четыре часа вечером, а возвращаясь, говорили, что бегали? – спросил Брокетт.

– Мисс Перхэм о многом дала показания, – ответил Коу. – Когда я говорил ей, что собираюсь на пробежку, это могло означать, что я собираюсь на пробежку… и, возможно, многое другое. Или это могло означать, что я вообще не собирался, в зависимости от того, что мне требовалось сделать. Но если меня не было четыре часа подряд, вы можете быть уверены, что я занимался чем-то большим, чем просто бег трусцой.

– Вместо того чтобы не сообщать подробности, вы давали ложную информацию?

– Воможно, это случалось несколько раз, да. – Он пояснил: – Она была очень любознательна и иногда мне надоедало давать отчет за каждую минуту. Я считал, что это не ее дело.

– Почему вы не говорили ей, что едите с родителями?

Коу вздохнул:

– Было очень много вещей, о которых я не рассказывал Джини.

Прокурор перешел к машине, замеченной у стадиона.

– Эту машину мистер Уильямс не видел, – сказал Коу. – Он мог видеть машину, очень похожую на мою. «Сайтейшн» чрезвычайно распространены, а серебристый – самый распространенный цвет. Обычно я вижу по двадцать таких машин в день.

Он признал, что был в районе Апрайвер-драйв утром инцидента с дилдо, но отрицал причастность:

– Я не называю этого человека лжецом. Я предполагаю, что он неточен в том, что, по его мнению, он видел.

После обеда Брокетт задал прямой вопрос:

– Мистер Коу, разве вы не репетировали свои показания?

– Это не факт.

– Разве вы не давали обширных интервью телеканалам во время процесса?

Коу почти уткнулся губами в микрофон:

– Ну, я дал интервью одному телеканалу, но я не рассматриваю это как репетицию.

– Разве ваши показания здесь не повторяют почти то же самое?

– Ну… я на это надеюсь. Знаете, все, что я говорил, было последовательным с момента моего ареста и до сих пор. Поэтому я предполагаю, что телевизионное интервью будет соответствовать тому, что я сказал здесь, да.

– И вы разговаривали с одним из репортеров споканской «Кроникл», газеты вашего отца, по фамилии Пек?

Из заднего ряда раздался хохот. Все обернулись: Рут Коу даже не пыталась его скрыть.

– Мистер Пек из «Споксмен-ревью», – спокойно поправил свидетель. – Другой газеты.

– Ладно, «Ревью»… Разве не правда, что вы ему сказали: «Проработав одиннадцать лет в СМИ, я знаю, что говорить уместно, а что нет»?

– Я не боялся общаться со СМИ. Все, что я говорил с десятого марта, было последовательным. Я лишь имел в виду, что годы работы в СМИ дали мне ощущение, что я могу справиться с этой ситуацией.

– И вы считаете, что это поможет вам справиться с этой ситуацией, мистер Коу?

– Не особенно, – медленно ответил он. – Вы задаете вопросы. Я отвечаю… Ситуацию контролирую не я. Ее контролируете вы.

Он снова бросил взгляд на родителей.

Прокурор спросил, писал ли он письмо брату Джини Перхэм Гаю, предлагая ей не давать против него показаний.

– Это вообще не часть письма, – резко ответил Коу, ткнув ручкой в воздух. – Там нет ничего, что касалось бы показаний Джини. Я просто хотел, чтобы хотя бы один член ее семьи узнал правду…

Брокетт открыл документ и зачитал:

– «Я очень рассчитывал на моральную поддержку Джини и ее показания, которые подтвердят мое местонахождение во время изнасилований, в совершении которых меня ложно обвинили».

– Правильно! – прокомментировал Коу. – Я имею в виду, что когда мне уже в тюрьме сообщили… что она будет свидетелем обвинения, – и в том абзаце, который вы зачитали, я говорю, что был этим шокирован и удивлен, потому что очень рассчитывал, что Джини будет на моей стороне и будет говорить только правду, как она ей известна, что подтвердит мое местонахождение, как я указывал.

– Во время изнасилований? – спросил Брокетт.

– Ну, да, потому что она знала мой основной распорядок дня.

– Но, мистер Коу, разве вы не говорили нам, что она не может подтвердить ваши действия во время изнасилований, потому что вы были со своими родителями?

– Да. Но я не имел в виду, что она могла конкретно знать, где я был.

Судья протянул руку и коснулся кнопок на аудиосистеме.

– Но она знала, что я был на пробежке, и что я делал то-то и то-то, и она знала, что я проводил много времени со своими родителями…

– Хотя, поскольку это было не ее дело, вы часто вводили ее в заблуждение относительно того, чем на самом деле занимаетесь?

– Ну, на самом деле я не вводил ее в заблуждение; я просто не рассказывал ей всего.

– Вы говорили ей, что бегаете трусцой, хотя на самом деле ужинали с родителями, не так ли?

– Ну, как я уже говорил, если я сообщал ей, что собираюсь бегать, я, скорее всего, бегал и занимался еще чем-то.

Брокетт посмотрел в записи:

– Мистер Коу, вас когда-нибудь осуждали за преступление?

После долгих препирательств свидетель ответил:

– Да, за правонарушение.

– Что это было?

– Кража третьей степени.

– В чем она заключалась?

Коу закатил глаза.

– Это была бы очень, очень длинная история.

– Что вы украли?

– Я ничего не крал!

Просьба Джиглера о перерыве была отклонена.

– За кражу чего вас осудили? – потребовал Брокетт.

– Это потребует чрезвычайно долгого обсуждения. Если вы хотите вникнуть – пожалуйста.

– За кражу каких именно вещей?

– Я их не крал.

Брокетт провел пальцами по волосам.

– За кражу чего вас осудили?

Коу сказал:

– Стейка.

Брокетт кивнул:

– В связи со стейком вы написали письмо судье Мерфи…

– Конечно, написал.

После очередного возражения прокурор продолжил:

– Разве в этом письме вы не указали, что из-за незнания процедуры были «вышвырнуты из своего плана на игру»?

– Да. Я никогда раньше не бывал в суде, мои знания ограничивались «Перри Мейсоном». Я не мог позволить себе адвоката и думал, что смогу выступить сам, что все пройдет гладко, что мне разрешат вступительное заявление. У меня в голове было четко сформулировано, что я собираюсь сказать. Но судья Мерфи меня подставил – в его суде так не делается. С этого момента все стало значительно сложнее…

– Это дело продвигается по вашему плану?

– В этом деле у меня вообще не было плана.

Брокетт зачитал:

– «Мой голос был обычным, глубоким, чистым и звучным… но к моменту допроса первого свидетеля стал напряженным и ломался». Это верно?

– Да. Это связано с аллергией и с опознанием. Тогда мой голос был как чужой.

– Сейчас у вас с голосом проблем нет?

– Не особенно.

Брокетт перешел к письму дальше:

– Вы писали, что тратите сто двадцать пять долларов в неделю в «Розауэр». У вас не было проблем с деньгами?

– Деньги на еду я в основном занимал у родителей.

– Вы утверждали, что процесс был «политическим»?

– Если я употребил это слово, я имел в виду, что здесь есть нечто большее, чем кажется.

– Потому что полиция охотится за вами?

– Нет. Полиция охотилась за кем-то.

– И этот процесс политический, потому что вы связаны со СМИ?

– Я думаю, что враждебность полиции к СМИ и моя связь с ними дали повод заподозрить меня.

Брокетт снова процитировал письмо судье Мерфи:

– «Я чрезвычайно занятой человек… Я работаю от семидесяти до ста часов в неделю. Учитывая, сколько денег я могу заработать, семьдесят два часа общественных работ представляют собой большую потерю денег, которые я в противном случае мог заработать».

Прокурор спросил:

– Разве вы только что не сказали членам жюри, что в этот период времени не зарабатывали никаких денег?

– Я не говорил, что не зарабатывал денег. Но дело в том, что агент по недвижимости, очевидно, способен всегда зарабатывать большие деньги, и я просто выразил свое возмущение фактом…

Брокетт прочитал дальше:

– «И моя девушка, очень стильная молодая леди с репутацией безупречной честности, совершенно раздавлена тем, что судья назвал ее лгуньей».

– Так оно и было! – вмешался Коу.

– Значит, вы считали Вирджинию Перхэм человеком безупречной честности?

– Да… но я не говорил, что это неизменная черта ее личности.

– Но в этом деле – нет?

– В этом деле – нет.

Брокетт повернулся к защите:

– У меня все.

Джиглер подошел ближе:

– В этот период времени каков был ваш подход к бизнесу в сфере недвижимости?

Ответ занял несколько минут. Коу объяснил, что его интересовали не деньги, а обучение и инвестиции; он говорил о демографическом бизнесе и некоммерческой работе в «Спокан Метро Гроув». Затем Джиглер попросил его примерить красную куртку Джини. Коу надел ее, поднял руки – рукава оказались коротки.

Позже он начал еще одно длинное объяснение – о происхождении и необходимости «Спокан Метро Гроув». Джиглер завершил повторный допрос, попросив специального разрешения представить часть доказательства, которую намеревался ввести ранее. Это был телефонный счет, упомянутый в показаниях Гордона Коу, – документ, который, как утверждала защита, «доказывал», что Фред Коу и его мать находились в Сиэтле во время изнасилования Лоис Хиггинс в 1978 году. Возражений не последовало.

Показания свидетелей обвинения были краткими. Сотрудник заправочной станции заявил, что видел дилдо под сиденьем автомобиля Коу и что его длина составляла от двадцати трех до тридцати восьми сантиметров. Рой Аллен оспорил утверждения Коу о том, где и когда тот бегал трусцой. Сотрудники «Вашингтон Уотер Пауэр» дали показания, что Коу никогда не пользовался для оплаты денежным ящиком на Апрайвер-драйв. Грег Стирнс, бывший начальник Коу в «Мэйн Риелторс», рассказал об обнаружении ксерокопии дилдо в офисной мусорной корзине. Роджер Крэйн заявил, что видел Коу в плаще и черных перчатках. Автомеханик показал, что тоже видел его в перчатках и однажды нашел в его «Понтиаке Гран-при» две пары.

Единственный по-настоящему драматический момент на этапе представления контрдоказательств произошел во время показаний мужа Айрин Пул. Фред Пул выглядел и двигался как бывший боксер полусреднего веса, и, приняв присягу, он отвернулся от судьи, сел на свидетельское место и сразу уставился на Коу. На протяжении всех коротких показаний он не отрывал от него взгляда.

Он показал, что они с женой возобновили пробежки через несколько недель после изнасилования. Он сказал, что сопровождал Айрин на Харт-Филд «каждый раз». Его спросили, видели ли они когда-нибудь во время пробежек Коу.

– Нет! – резко ответил свидетель.

– Вы смотрите на него сейчас в суде?

– Да!

– Там вы этого человека никогда не видели?

– Нет!

Покидая место дачи показаний, Пул продолжал смотреть на обвиняемого в изнасилованиях, даже проходя мимо Фреда. Гордона Коу он сверлил взглядом, пока не вышел из зала суда.

К моменту последнего выступления Брокетта перед присяжными у него уже была возможность изучить телефонные квитанции семьи Коу, представленные защитой с запозданием. Четырьмя днями ранее Гордон Коу утверждал, что его сын не мог изнасиловать Лоис Хиггинс, потому что находился в Сиэтле с матерью, и это подтверждали телефонные счета. Теперь квитанции, похоже, говорили другое, и Брокетт приберег их как свой решающий довод.

– Послушайте, – сказал он присяжным. – Мистер Гордон Коу сказал в своих показаниях: «Я уехать не мог, уехала моя семья, и я звонил каждый день. И у меня был чертовски большой счет за телефон». Изнасилование произошло между 25 и 26 апреля – примерно в полночь 26 апреля или около того. И еще: «их здесь не было, они были в Сиэтле».

Брокетт помахал квитанциями.

– Если это так, – произнес он, – звонки должны быть здесь. Однако 25 апреля – ни одного телефонного звонка. 26 апреля – ни одного телефонного звонка.

Он продолжил:

– Первый звонок появляется только 27 апреля. «У тебя все в порядке?» – спросили они, добравшись до места. Поговорили на восемь долларов сорок восемь центов. Потом 28 апреля – звонок. 29 апреля – звонок…

И, помолчав, подытожил:

– Между 22 апреля и 27 апреля – ни одного телефонного звонка.

Он опустил бумаги.

– Вот они, доказательства. Штат при полном отсутствии обоснованного сомнения доказал вам, что Фредерик Харлан Коу изнасиловал шесть женщин и должен быть признан виновным во всех шести преступлениях. Спасибо.