Обвинение в изнасиловании Хиггинс настолько абсурдно, что не вписывается ни в какую схему.

Мистер Брокетт просто набросал все подряд.

Когда Лоис Хиггинс узнала, что будет первым свидетелем, она сначала подумала, что не сможет – просто развалится от страха. Потом решила, что ничто ее не остановит. Она никогда не могла спокойно говорить о своем изнасиловании и все еще злилась на человека, который засунул ей руку в горло и почти три года делал то же самое с другими женщинами. Ей казалось невозможным, что такое могло происходить в обычном американском городе.

Жизнь у нее не ладилась, но появились и проблески. Муж-байкер исчез, оставив ее с маленькой дочерью. Потом появился Том – поначалу нормальный, пока однажды не схватил ее за предплечья, так же, как когда-то вцепился насильник. Она в панике спряталась под швейную машинку, он вытащил ее, избил, сорвал с нее ночную рубашку и изнасиловал. Закончив, он бросил: «Это был самый горячий трах в моей жизни».

Ее приютил бакалейщик Билл Дрексейдж. Со временем они полюбили друг друга и поженились. Терпеливый мормон приносил домой статьи и книги об изнасиловании, усаживал ее смотреть передачи, обнимая, когда становилось тяжело. Он убедил ее обратиться в кризисный центр, платил за сеансы и был рядом в худшие моменты.

Терапевт снова и снова заставляла ее возвращаться к пережитому. «Нет, нет! Я не могу об этом говорить», – повторяла Лоис, но та настаивала: она должна.

Постепенно терапевт внушала ей простые, но новые для нее вещи: у нее есть право на собственное тело, право сказать «нет» и право относиться к своим сексуальным потребностям так же серьезно, как и к мужским. Выросшая в бедности, Лоис привыкла воспринимать секс как нечто обязательное – как касторку, по чужому приказу. Теперь она впервые услышала другое.

А дома она увидела, что не все мужчины жестоки и не все – насильники. Некоторые были такими, как Билл. И она начала выздоравливать.

И теперь ей нужно было рискнуть всем этим и выступить в суде. Три года стыда – и всего десять месяцев терапии. Терапевт сказала, что это критический момент, и Лоис предупредила прокуратуру:

– Я буду плохим свидетелем. Я буду плакать, путаться и забывать.

– Это нормально, – ответили ей. – Вы нам нужны.

Перед слушанием она работала в саду, пытаясь набраться сил. Утром 20 июля, в сопровождении терапевта и мужа, она вошла в здание суда – ноги дрожали, ее мутило. В переполненном зале она увидела телекамеры. Судья спросил, возражает ли она против съемки.

– Да, возражаю.

Сев на свидетельское место, она увидела его – Фредерика Харлана Коу. Слова давались с трудом, прокурор пододвинул микрофон. Она рассказала, как после ссоры с мужем пошла домой пешком и как на нее напал мужчина с запахом мяты и мыла, утащил между домами. Один раз она заплакала и остановилась, часто путалась, почти не понимая, что говорит.

Хуже всего было, когда ее попросили повторить слова насильника.

– Потом он положил меня на землю… и сказал… – она остановилась, стиснув зубы. – Потом спросил, нравится ли мне это… есть ли у меня дети… нравится ли мне…

Слова не шли. Она посмотрела на судью. «Пожалуйста, помогите мне», – прошептала она про себя.

– Продолжайте, – настаивал Брокетт. – Как он это сказал?

– Я не могу…

В зале повисла тишина. Она закрыла глаза и выдавила:

– Нравится ли мне… трахаться.

Она опустила глаза.

Когда она закончила, прокурор спросил:

– Можете ли вы опознать мужчину, который изнасиловал вас?

Она растерялась:

– Где?

– В зале суда.

Стены поплыли.

– Вы хотите, чтобы я осмотрелась?

– Да, пожалуйста.

Она оглядела зал и тихо сказала:

– Думаю… он сидит прямо передо мной.

Коу встал. Она отвернулась, пытаясь взять себя в руки.

– Это он?

– Да. Это он.

Она заплакала – и почувствовала облегчение, когда Брокетт сказал, что у него больше нет вопросов.

Поднялась адвокат защиты, Джули Туайфорд – та самая, что допрашивала ее раньше.

– Мисс Хиггинс, вы можете продолжать или хотите перерыв?

Лоис попросила пять минут.

Допрос затянулся куда дольше. Туайфорд мягко, но настойчиво возвращалась к деталям: первые описания, место, машина, глаза, одежда. Лоис путалась в цифрах, несколько раз признавалась в неточностях. Она раздражалась – на себя, на вопросы. Ей хотелось закричать: «Я делаю все, что могу! Это было давно!»

К концу допроса она обессилела.

– Ваш бывший муж выглядел как на фотографии? – спросила Туайфорд.

– Нет. Только глаза.

– У него были злые глаза?

Она вспомнила прошлое.

– Иногда да. Очень злые.

Вопрос выбил ее из равновесия. Она понимала, что выглядит плохо перед присяжными.

– Лоис, вы в порядке?

– Да.

– Когда вы смотрели на фотографию – вы видели его с усами, длинными волосами?

– Да.

– И бакенбарды?

– Да. Я видела все… как оно было. Весь этот кошмар.

Допрос закончился. Почти два часа давления.

Пристав вывел ее из зала. Она только надеялась, что не провалила дело.

* * *

В тот же вечер после первого дня суда зрители KXLY-TV увидели, как главная фигура города спокойно обсуждает свое дело с Анамарией Белл. Четырехчасовое интервью было записано заранее и разбито на ежедневные выпуски на время процесса.

На экране Коу выглядел безупречно: светло-голубой костюм, аккуратная стрижка, золотая ручка в руках. Он говорил отстраненно, почти как сторонний аналитик, рассуждая о «настоящем» насильнике, ошибках полиции и несправедливости обвинений.

Он обсуждал теории о насильнике, как и почему местная полиция не смогла защитить женщин Спокана, почему власти изо всех сил старались подставить невинного сына газетчика. Он отмечал улики, которые были упущены из виду, небрежные полицейские процедуры, криминологию, юриспруденцию и давал конкретные предложения по поимке настоящего преступника.

Он часто растягивал губы, демонстрируя крепкие белые зубы. Улыбался редко, но говорил расслабленно и дружелюбно. Иногда откидывался на спинку вращающегося кресла, непринужденно поворачивался на четверть оборота и часто облизывал губы. В манере Уильяма Ф. Бакли он растягивал гласные: «Я ско-орее думаю так… Да, я бы-ыл».

Речь его была одновременно уверенной и странно распадающейся – как у человека, который долго готовился, но теряет нить. Иногда он говорил как кандидат в президенты, застигнутый без подготовленного сценария.

На вопрос, почему он дал интервью, он ответил:

– Ну, я бы сказал, в первую очередь из-за потока информации, распространенного особенно сразу после моего ареста, который, по крайней мере, на мой взгляд, был крайне подстрекательским и нарушал все руководящие принципы журналистской этики. И, э-э… я думаю, что в действительности была услышана только одна сторона этого дела.

Затем добавил:

– Прежде всего я испытываю печаль за жителей округа Спокан, потому что их обманули, заставили поверить, что серия преступлений раскрыта, хотя на самом деле это не так. Насильник из Саут-Хилл все еще где-то на свободе. Или он уехал из города. Так что – печаль за жителей округа Спокан, затем, конечно, печаль за меня и мою семью… и, естественно, за самих жертв изнасилования.

Он попытался объяснить, как оказался вместе с матерью вовлечен в поиски насильника:

– Когда я вернулся в Спокан пять лет назад, у меня было две цели. Первая – личная: инвестировать в местную недвижимость, которую я считал недооцененной. Вторая – участвовать в развитии города, который, как я был уверен, будет расти.

– Коу продолжил:

И меня встревожило, что в газетах внезапно появились заголовки о насильнике из Саут-Хилл. Города, где я жил раньше – Лос-Анджелес, Лас-Вегас, Сан-Франциско, – переполнены преступностью. И вдруг такой же образ начал возникать у Спокана – вместо тихого, семейного города, каким он является.

Анамария Белл спросила:

– Вы с мамой действительно ездили на автобусах?

– Мы с мамой прежде всего деловые партнеры. Она много работает для меня, мы проводим вместе много времени. Когда мне стало интересно найти улики, указывающие на насильника из Саут-Хилл, я сказал ей об этом. Она любительница загадок, ей это показалось интересным, и она несколько раз сопровождала меня, когда я бегал трусцой или ездил за автобусами.

Коу высмеял процедуры опознания и дал почти пророческое описание того, с чем столкнется обвинение в суде:

– Помните, их нападение произошло в темноте, в безумной ситуации, когда насильник имел все преимущества. Он пытался скрыть лицо. Насколько нам известно, он мог быть в маске, в гриме, мог изменить голос.

Он говорил как человек, тщательно изучивший предмет.

«Споксмен-ревью» назвала выступление на KXLY «персональным медиаблицем Фреда Коу». На просьбу прокомментировать ситуацию судья Шилдс сказал:

– Моя единственная забота – обеспечение справедливого судебного разбирательства. Думаю, теперь, когда присяжные изолированы, неважно, что говорит подсудимый.

Главный адвокат защиты Роджер Джиглер был менее сдержан:

– Это противоречит моему совету. Это на руку обвинению. Если он скажет по телевизору или в газетах что-то, что противоречит его словам на трибуне, это обязательно всплывет в суде.

Коу ответил:

– Проработав одиннадцать лет в СМИ, я знаю, что уместно говорить, а что нет. Мой адвокат управляет процессом. Он не управляет моей жизнью.

Никто не мог припомнить столь дерзкого пиар-маневра во время судебного разбирательства. Если бы в эфир вышел адвокат, обвинения в неуважении к суду были бы неизбежны. Один из местных юристов заметил, что интервью стали «изумительной подготовкой к перекрестному допросу», добавив:

– Дон Брокетт не мог и мечтать о лучшем курсе.

Прокурор позже признался, что он и его сотрудники наслаждались этим шоу каждый вечер.