Мне не нужно сочувствие – мне нужно возмущение.
Я хочу, чтобы общественность узнала правду. Чтобы возмутилась. Чтобы стало известно о масштабной коррупции в системе уголовного правосудия Спокана – и чтобы люди восстали и сокрушили настоящих преступников.
Юридические маневры продолжались в апреле и мае, судебный процесс отложили до июля. Освещение в газетах стало рутинным – обе стороны хранили стратегическое молчание. Однако снова поползли слухи. Говорили, что Фред Коу решил отказаться от частного адвоката и использовать государственного защитника, потому что собирался вести дело сам. Позже он объяснял это так:
– Мы знали, что меня выбрали только потому, что я сын главного редактора, и знали, что дело Брокетта было прискорбно слабым. Поэтому мы подумали: зачем тратить большие деньги, чтобы выиграть дело, которое в суде выиграет любой идиот?
Главную причину он, конечно, не упомянул: семья к тому времени была практически разорена.
Инсайдеры суда рассказывали, что Коу лично продумывал каждую деталь своей защиты. Он согласился на пятичасовой диагностический сеанс с уважаемым споканским психиатром доктором Робертом А. Ветцлером и потом с гордостью рассказывал:
– Я спросил его прямо: считает ли он меня сексуальным психопатом? Он ответил: «Нет, я понял это через пятнадцать минут».
Правда, ходили упорные слухи, что доктор Ветцлер пришел к совершенно противоположному выводу.
Когда адвокаты осторожно предложили сделку о признании вины в обмен на госпитализацию вместо тюрьмы, Коу отрезал:
– Эта идея абсурдна. Я не сексуальный психопат и вообще невиновен.
Он категорически отрицал даже самые безобидные вещи. Настаивал, что у него никогда в жизни не было перчаток или прихваток для духовки, и что вся семья его полностью поддержит. Когда ему говорили, что прокурор легко найдет свидетелей, которые это опровергнут, Коу отвечал, что свидетели будут лжесвидетельствовать, и он позже подаст на них в суд на миллионы.
Он также утверждал, что никогда не носил серый спортивный костюм. Когда ему напомнили, что Джини Перхэм предоставила свежие фотографии именно в таком костюме, он спокойно возразил:
– Конечно, я раньше носил серые спортивные штаны. Но это совсем разные вещи.
Коу продолжал настаивать, что инцидент с дилдо на Апрайвер-драйв был полностью инсценирован полицией. Даже когда ему сказали, что его опознали несколько свидетелей и сообщили номер машины, он заявил, что был в том районе с родителями – просто чтобы посмотреть дома и оплатить счет за электричество.
Адвокаты спрашивали, зачем полиции и прокурору вообще нужно было его подставлять. Коу давал длинное, сбивчивое объяснение про давнюю вражду между его семьей и прокуратурой из-за дел его сестры. По его версии, полиция была возмущена оглаской изнасилований в Саут-Хилл и решила отомстить газетам, подставив сына редактора.
Спустя более чем три месяца после ареста Коу предъявил «доказательство» своей теории. Он передал копию письма, якобы отправленного им 20 февраля Ричарду Олбердингу. Письмо, подписанное псевдонимом «Экс. Дрю Батлер», было полно возмущения:
– Я хочу сказать, что ваше заявление меня очень обидело! Заявление – мягко говоря, бездумное – сводит на нет большую часть работы, которую я и другие проделали для улучшения имиджа Спокана!
Олбердинг поклялся, что никогда не получал такого письма и уж точно не знал никакого «Экс. Дрю Батлера». Адвокаты Коу в итоге решили не рисковать и не представлять этот документ в суде.
«Он отказывается принимать наши советы буквально по любому вопросу, – жаловался один из судебных инсайдеров. – Не позволяет выставить себя в плохом свете даже в мелочах. Если ему говорят, что его поймали на переходе в неположенном месте, он заявляет, что это было ошибочное опознание. Он выдумывает все, что ему нужно, и сам в это верит. Первое правило любого обвиняемого – никогда не лгать своему адвокату, а он лжет им каждый день. Он сводит адвокатов с ума. Они хотят дать ему лучшую защиту, но не желают участвовать в фальсификации».
Кое-кого еще сводил с ума подход Коу к делу. Джей Уильямс позже рассказывал другу:
– Он знал, что у меня в голове творится настоящий ад. Продолжал звонить и настаивать: «Мне нужно с тобой поговорить». Каждый разговор длился три или четыре часа. Он пытался убедить меня солгать ради него, а я отвечал, что не могу. Он даже напечатал мои показания. Они до сих пор у меня лежат.
В одном из таких разговоров Джей в раздражении спросил:
– А как насчет Джини? Ты уверен, что она тебе не поможет?
Фред ответил, что она числится свидетелем обвинения, но он еще не окончательно в ней разочаровался.
– Я планирую написать ей письмо, которое взорвет ей мозг.
– Я думал, тебе запрещено с ней контактировать?
– Я отправлю его одному из ее братьев. Она поймет.
Гай Перхэм получил письмо в середине июня и сразу передал его сестре. Оно оказалось восьмистраничным. Джини начала читать и чуть не задохнулась от количества лжи и ревизионистской истории.
Коу подробно описывал, как он «ради папиной службы “Тайный свидетель”» сам искал насильника из Саут-Хилл, а она якобы попала в «полицейскую ловушку». Один абзац заставил ее похолодеть – именно в него она когда-то искренне верила:
«Я очень полюбил Джини. И я все еще люблю ее. У нас совершенно особенные отношения. Прежде я никогда ничего подобного не испытывал. У нас так много общих интересов. Я чувствовал себя ближе к ней, чем к любой другой женщине, которую я когда-либо знал!»
Она отложила письмо и заплакала.
Чуть дальше шло еще одно:
«В глубине души я знал, что хочу жениться на Джини. Я хотел этого уже давно. И я все еще хочу».
Она снова заплакала. Когда-то это была ее самая большая мечта – стать миссис Ф. Х. Коу. Она вспомнила, как удивлялась, почему этот тихий, красивый герой выбрал именно ее. Эти воспоминания терзали не меньше, чем само письмо.
Она продолжила читать. В тексте были крупицы правды, но многие отрывки выглядели либо безумием, либо откровенной ложью. Коу писал о «трех случаях», когда она слышала, как кто-то бродит по их подвалу, и утверждал, что это полиция «искала предметы, с помощью которых можно было бы меня подставить». На самом деле такой случай был только один, и то ложная тревога.
Он обвинял полицию в всех звонках в его дом – большинство из которых принимала Джини – где звонивший просто вешал трубку. Таких звонков никогда не было.
В конце письма он строил грандиозные планы:
«Я планировал, что мы с Джини поженимся где-то в марте. Я чувствовал, что не позднее 1 июня у нас будут деньги, чтобы переехать в новый дом. Я положил глаз на дом рядом с домом моих родителей, потому что он нравился и мне, и тебе, и мы могли бы взять его в аренду с правом выкупа».
Джини отложила письмо и горько усмехнулась.
– О, Кевин… Ты строил все эти большие планы, но забыл одну маленькую вещь – ты забыл сказать о них мне.
Она швырнула письмо на стол. Единственное, в чем она теперь была абсолютно уверена – она даст показания против него. Ничто не могло этого изменить.
Джини взяла телефон и набрала номер детектива Джоан Шмик.
– У меня есть длинное письмо от Кевина, – сказала она. – Хочешь?
– О да! – быстро ответила Шмик. – Очень хочу.
– Я принесу его вниз.
По дороге в управление полиции Джини остановилась у цветочного магазина и заказала одну желтую розу с доставкой Кевину в дом его родителей. Она сама не сразу поняла, зачем это сделала. Просто это неожиданно подняло ей настроение, и на заплаканном лице впервые за долгое время появилась слабая улыбка.
Пока она ехала, она мысленно разговаривала с ним:
– Я очень сильно любила тебя, Кевин. И мне до сих пор нравится многое в том мужчине, с которым я жила. Но то, что ты сделал… это вызывает у меня отвращение. Поэтому я посылаю тебе эту розу. Как символ. Как точку в конце предложения. Прощай, Кевин.
В управлении Шмик сделала несколько копий письма.
– В нем изложена вся его защита, – радостно сказала она.
Джини перечитала одну из копий и снова заплакала. Полицейская обняла ее и тихо спросила:
– Что с тобой?
– Ничего, – ответила Джини, вытирая слезы. – Я переживу. Просто… он знает, как нажимать на нужные кнопки, правда?
Шмик вздохнула:
– Это часть жизни психопата.
В этот момент в кабинет почти вбежал Джин Макгуган. В руках у него был отпечатанный на мимеографе психологический портрет типичного насильника, составленный психиатрами «Вестерн Стейт Хоспитал».
– Джини, прочти это, – сказал он, протягивая ей лист. – Думаю, тебе поможет.
Она начала читать. Уже через несколько минут подняла глаза на двух детективов. Голос у нее слегка дрожал:
– Почему… это же… это Кевин.
Она замолчала, потом слабо улыбнулась:
– Вы показали мне это, потому что думали, что я могу передумать и отказаться от показаний?
Детективы промолчали, но выражение их лиц было красноречивее любых слов. Джини давно поняла: никто в Управлении не считал осуждение Кевина делом решенным.
– Не волнуйтесь, – спокойно сказала она. – Я знала, что дам показания, еще в ту ночь, когда вы пришли к нам с ордером на обыск. Я не отступлю. Слишком много людей пострадало.
Макгуган кивнул и добавил:
– Мы только сейчас получаем полную картину. Когда несколько лет назад Коу жил с родителями на Седьмой и Мейпл, в том районе было столько изнасилований, что женщины просто уезжали из домов.
– Боже мой… – прошептала Джини.
В этот момент ей отчаянно захотелось забрать назад ту желтую розу.
Джей Уильямс поднял трубку и услышал взволнованный голос Фреда.
– Я получил от Джини желтую розу! Джей, я свободен! Это значит, она не будет против меня свидетельствовать.
– А если это значит что-то другое?
– Нет. Ты бы почитал мое письмо – я ее переубедил. Она больше не будет шить на меня дело.
Джей не был в этом уверен, но сказал, что роза – милый жест.
Через несколько дней Джини получила благодарственное письмо из прокуратуры. В нем сообщалось, что письмо Коу раскрывает стратегии защиты, о которых раньше можно было только догадываться. Его отправили вопреки возражениям адвокатов. Теперь защита перестраивалась на ходу, а Гордону и Рут Коу отводилась ключевая роль. Джини пыталась представить, что именно они скажут в суде.