Психопат издевается над правдой – и над всеми авторитетами и институтами.
Джей Уильямс показывал дом, когда у него запищал пейджер. Он позвонил в офис, и секретарша продиктовала номер. Джей набрал его и услышал знакомый голос.
– Фред! Где ты?
– Я вышел из тюрьмы. Я в телефонной будке. У родителей телефон на прослушке. Слушай, мне нужно срочно тебя увидеть.
Они договорились встретиться у Джея дома, как только он сможет вырваться.
Джей позвонил жене Сью и попросил передать детям – шести и девяти лет, – чтобы они были с Фредом вежливы и не задавали вопросов о тюрьме.
Фред пришел раньше. Дверь открыла Сью. Он стоял в прихожей, переминаясь с ноги на ногу. У Сью как раз сидели три подруги, и Фред прошептал:
– Я не хочу заходить. Не хочу ни с кем разговаривать.
– Все будет хорошо, – тихо сказала Сью. – Проходи и садись.
Коу вошел в гостиную и встал в углу. Поманил Сью:
– Мои родители на улице. Я под их опекой. Покажись им, чтобы они уехали.
Сью вышла и помахала Коу, сидевшим в припаркованном сером «Сайтейшн». Они помахали в ответ и уехали. В другой комнате заспорили дети, и одна из подруг Сью сказала маленькому Донни нарочито громко:
– Тебе не нужно думать о том, что скажут люди. Тебе нужно думать о том, что скажет Иисус.
Сью сразу узнала в этом «мораль» для Коу – от женщины, которая тридцать лет не ходила в церковь. Ей хотелось, чтобы гости просто вели себя естественно.
Когда приехал Джей, Фред сразу спросил, что о нем говорят. Джей ответил, что хорошего слышал мало. Фред сообщил, что готовит список исков – за клевету, ложный арест, незаконное лишение свободы, оскорбление, – и собирается судиться с городом, полицией, прокуратурой, обеими газетами и женщинами, которые его опознали.
– Слушай, Джей, – сказал он с улыбкой, похлопав его по руке, – ты можешь работать со мной. Мы заработаем столько денег, что откроем агентство элитной недвижимости. Самое лучшее!
Джей поморщился. Рынок стоял, он сам думал, как платить за дом и не допустить отключения коммунальных услуг, даже прикидывал банкротство – и не мог с этим смириться. А Фред, оказавшийся в куда более тяжелом положении, говорил так, будто успех уже у них в кармане.
Пока Коу трубил о своей невиновности, Джей с трудом удерживал внимание. Фред объяснял, что сам искал насильника из Саут-Хилл, поэтому его и видели у автобусных остановок и домов. Джей подумал: «Если бы это не был мой лучший друг, я бы рассмеялся. И уж я-то точно знал бы, если бы он вел такую охоту».
– У меня полно свидетелей, – продолжал Коу. – Родители знали, что я делаю. Но они родственники. Джей, тебе бы просто дать показания в мою пользу – и все станет проще.
– Свидетельствовать о чем?
– О том, что я говорил в тюрьме. Что мы вместе пытались поймать насильника. Мы одели тебя в платье – ты невысокий, худой, сойдешь за женщину. Я ехал за тобой и ждал нападения.
– Но…
– Послушай! Суд через месяц. Через месяц! Ты идешь в полицию, объясняешь – и дело закрывают. Ты можешь дать мне алиби по всем эпизодам! А потом – иск на пять миллионов. Мы заработаем столько денег…
– Фред, сядь, ладно? – спокойно сказал Джей. – Дай мне сказать.
– Говори, – ответил Коу, но остался стоять.
– Ты знаешь, что для меня значит наша дружба. Вечная верность, товарищество – это для меня по-настоящему.
– Вот поэтому я и не понимаю…
Джей поднял руку.
– Сейчас ты можешь уговорить меня на что угодно. Я бы даже согласился солгать. Но что будет потом? Когда Господь заставит меня покаяться? Что будет, если я дам тебе алиби, а потом признаюсь в суде, что лгал? Мы оба окажемся в Уолла-Уолла. Стоит ли рисковать?
– Почему ты так уверен, что покаешься?
– Потому что моей жизнью правит Иисус. Я не могу поклясться на Библии и солгать.
По взгляду Коу Джей понял: он не услышан.
– Должен быть кто-то еще, – сказал он. – Кто сможет дать показания.
– Семья – да. Но еще… не знаю. Муж Кэти Джон какое-то время жил у моих родителей. Он мог бы помочь, но он странный. Они разводятся.
– «Странный»?
– Он против лжи. Говорит, будет говорить только то, что помнит. Не знаю, поможет ли это. Я еще с ним работаю, но он, похоже, врать не будет.
Тон Коу ясно показывал: такая честность казалась ему отклонением.
Пока в другой комнате остывал ужин, он снова умолял Джея «включить разум»:
– Меня подставляют продажные копы и прокуроры. Они уговорили всех этих женщин лгать. Ни одна не смогла бы честно меня опознать, потому что я не тот человек. Ты сам говорил: «Это не вяжется». Они будут лгать, копы их поддержат. Как невиновному бороться с этим? Присяжные могут сомневаться в моих родителях, но не в тебе – возрожденном христианине. Ты можешь спасти невиновного!
Джей хотел сказать: «Я твой друг, но ты не невиновен». Он не смог.
– Ты не представляешь, насколько все плохо, – продолжал Коу. – Дюжина полицейских готовы заявить, что видели меня в сером спортивном костюме. Дюжина! Лжесвидетельствовать! У меня никогда не было такого костюма. Ты же знаешь!
Лицо его было искренним. Джей был ошеломлен. У Фреда не просто был серый костюм – это был его любимый. «Я сотни раз его видел в нем, – подумал Джей. – И вдруг его никогда не было? Он сам в это поверил? Это уже безумие… Его нужно лечить, а не судить».
Коу говорил все быстрее – про верность, товарищество, клятву на крови, про старые долги. Наконец Джей сказал:
– Дай мне подумать, Фред. Немного времени.
– Времени? У нас его нет. Суд через месяц.
Джей сослался на заседание церковного комитета. Фред позвонил родителям и попросил забрать его у церкви. Уговоры продолжались, пока друзья не попрощались на скамье.
Один из прихожан отвел Джея в сторону:
– Это он?
– Да.
– Он пришел к пастору?
Джей обернулся. Фред сидел в полумраке на крыльце, ожидая родителей, как ребенок.
«Он болен», – подумал Джей.
– Господи, – прошептал он, – помоги мне спасти моего бедного больного друга.
Джини Перхэм едва не запаниковала, услышав, что Кевина выпустили под залог. Она позвонила в полицию и узнала, что Джоан Шмик и Джин Макгуган зашли к нему в камеру прямо перед освобождением и сообщили, что она будет свидетелем обвинения.
– Мы сказали ему держаться от тебя подальше, – передала ей Шмик. – Судья отпустил его под опеку родителей. Расслабься, он к тебе не приблизится.
Джини хотела в это верить. Она все еще жила в доме на Саут-Хилл, и после освобождения Кевина он стал казаться еще более жутким. Ночью она запиралась в спальне, держала на тумбочке газовый баллончик, а в коридоре дежурил ее крошечный пес. После нескольких бессонных ночей она сдалась и переехала к друзьям в Спокан-Вэлли.
Ее двухнедельный отпуск в «Роджер Крэйн энд Ассошиэйтс» закончился, но работать она почти не могла. Кевин через посредников дал понять, что хочет ее видеть как можно скорее. Одной мысли о встрече с ним или его родителями было достаточно, чтобы ее напугать.
В пятницу, 24 апреля, после обеда она разговаривала с клиентом у офиса, когда к ней выбежала секретарша:
– Кевин только что проехал мимо на своем «Сайтейшн». Ты его не видела?
Когда машина появилась второй раз, Джини позвонила Шмик.
– Оставайся на месте, – сказала детектив. – Я сейчас буду.
К вечеру наблюдение не прекратилось. В пять Джини заметила знакомое лицо в сером «Сайтейшн» – темные очки в белой оправе блеснули на солнце.
– Это Рут! – крикнула она. – Кевин за рулем!
Позже офис-менеджеру Джорджу Корбу позвонили из адвокатуры:
– Наш мальчик у вас крутился?
– Да, – ответил Корб. – Ему лучше держаться подальше.
– Разберемся. Свяжем ему ноги.
Вскоре после этого Коу попросил Джея Уильямса забрать его из родительского дома на еще одну встречу. Дома Рут Коу заговорила об изнасиловании как о пустяке:
– Это не проблема. Я знала женщин, которых насиловали, и они просто вставали и шли дальше. Синди Стаффорд пережила это дважды – и ничего.
Она добавила, что видела Айрин Пул, обвинившую Фреда, «и она слишком некрасива, чтобы быть убедительным свидетелем», а Лоис Хиггинс назвала «немного чокнутой». Бесчувственность Рут поразила Джея.
Джини поняла, что ее карьере в недвижимости конец. Если раньше это было лишь опасением, то после того, как Кевин начал появляться у офиса, это стало очевидным. «Какая ирония, – подумала она. – Человек, который привел меня в этот бизнес, теперь вынуждает меня уйти». Она не могла ни показывать дома, ни устраивать дни открытых дверей, ни рекламировать объекты – из страха, что Коу ее настигнет.
– Если ты не рекламируешь и не проводишь показы, ты не работаешь в недвижимости, – сказала она Корбу. – Это публичная профессия, а я больше не могу ею заниматься.
Корб согласился: это было чертовски несправедливо.
Без работы и денег Джини уехала в северный Айдахо, в пустующую хижину родственника. Она приехала поздно вечером, набрала воды, нарубила дров, немного порисовала – тем, чем надеялась заняться когда-нибудь всерьез. Постепенно она начала успокаиваться. Озеро плескалось всего в нескольких шагах, и любого приближающегося было слышно заранее – по хрусту веток.
Около полуночи залаял ее кокапу. Она зашикала на него – и вдруг услышала шаги по гравийной дорожке. Резко задернула шторы.
Шаги приближались. Она опустилась на колени в темной комнате, прижимая к себе собачку. Кто-то вышел на деревянный настил у дома.
Она узнала голос Коу. Это был он.
Она схватила мясницкий нож, бросилась в ванную и заперлась. Слишком поздно вспомнила, что оставила Мистера Крампетта в комнате. Пес лаял, как бешеный. Минут через пятнадцать или двадцать он замолчал. Она подумала, не задушили ли его.
Потом послышалось тихое поскуливание у двери. Она приоткрыла ее и выглянула. Никого.
До рассвета она просидела с ножом на коленях.