Эмилия прикрывает лицо, отвернувшись от окна, даже несмотря на то, что стекло затонировано. Толпа перед участком полиции не такая огромная, как показывали по новостям, но все равно здесь полно людей с транспарантами, требующими правосудия. Мать Райана все еще тут. Киран говорит, она приходит сюда каждый день.
Автомобиль сворачивает на съезд, огибающий позади полицейский участок и упирающийся в ворота. Они распахиваются, и машина въезжает внутрь. Эмилия наклоняется, чтобы посмотреть в противоположное окно. Никто из толпы не идет в эту сторону? Что будет, если они поймут, что она здесь? Какое именно сегодня вынесут решение о том, понесут ли она и Изабелла наказание? Может быть, они уже в курсе.
Ворота закрываются за ними, и она выдыхает. Последняя пара недель выдалась странной: она была одновременно поглощена происходящим и при этом защищена от этого. Завернута в плотный кокон, сокрыта от глаз толпы, от мнений и оскорблений. До этого момента она не могла покинуть дом родителей: журналисты все еще находились снаружи, как и редкие протестующие с лицом Райана на груди, хотя им уже вынесли предупреждение не являться по этому адресу. Но внутри дома она была в безопасности. В первую неделю, когда Эмилия часами смотрела в окно, ожидая, что что-то может случиться, ужас от тревоги поселился у нее внутри. Они действительно испарились. Они остановились – предпочли скрыться вместо того, чтобы мстить, как обещали. Может быть, вся их угроза была пустышкой. Вот почему у нее появилась возможность использовать то, что ей дали – укрытие, – на максимум.
Но теперь пришло время столкнуться с последствиями. Эмилии сообщили, что ей нужно приехать в участок, и внезапно мыльный пузырь вокруг нее лопнул: снова стал ясно виден мир за пределами ее родительского дома. И он изменился.
Даже полицейский участок кажется ей теперь другим. Она распахивает дверь, выходит на яркий зимний свет. Участок возвышается над ней, серые стены нависают, закрывая собой солнце. В этом месте она провела столько лет за работой в своей прежней жизни, а теперь оно полностью преобразилось. Знает ли еще ее кто-нибудь за этими стенами? Понимают ли они ее? По их мнению, она заслуживает защиты? Или наказания?
Сержант задержания смотрит на нее поверх своего монитора. Но это не Дженни. Эмилия хмурится, сердце колотится. Дженни не здесь, потому что сегодня не ее смена? Или они специально запретили ей присутствовать, потому что она дружит с Эмилией? На нее резко накатывает тошнота, и она закрывает кулаком плотно сжатые губы, быстро сглатывает, пытаясь медленно выдыхать.
– Готовы? – спрашивает сержант задержания. Но он глядит не на нее, а на Брэннана, зависшего за правым плечом Эмилии. Она поворачивает в другую сторону в поисках камеры предварительного задержания.
– Детектив Брэннан? – шепчет Эмилия. – Что с информацией, которую я передала вам и инспектору Уайлд?
– Давай сосредоточимся сейчас на тебе, Эмилия, – говорит он, глядя вперед. Он не смотрит ей в глаза. У нее снова крутит в животе, внутри поселился ужас – его тяжесть грозится утянуть ее вниз.
– Мы готовы, – сообщает Брэннан, кивая сержанту.
Он наклоняет голову таким образом, что теперь его лицо целиком появляется на экране.
– Эмилия Хайнес, вы приговариваетесь…
Резкий белый шум заполняет голову Эмилии, вся комната погружается в хаотичную тишину. Рот сержанта двигается, его лицо не выражает никаких эмоций, он монотонно отчеканивает ее приговор, обвинения против нее, но она не понимает ни слова. Все, что она слышит, это та фраза, снова и снова, как жуткая насмешка: вы приговариваетесь.
Она провела все это время, преследуемая мыслью, что ее могут осудить за убийство Райана. Что, несмотря на все то, через что им пришлось пройти, им придется нести свое бремя. Но теперь, когда она предстала перед обвинением, стало очевидно, что глубоко внутри себя она верила, что этого никогда не произойдет. Что они смогут разглядеть в них тех, кем они были: жертв, принужденных выполнять неописуемые вещи или сталкиваться с ужасными последствиями. Но они не смогли.
Все перед ее глазами качается, стол начинает уплывать вправо. Она будет сидеть в тюрьме. Она предстанет перед судом. Но что она сможет сказать в свою защиту? Какой адвокат возьмется ее защищать?
Брэннан смотрит на нее, его взгляд выражает нетерпеливую озабоченность. Как если бы родитель переживал за своего ребенка, но испытывал раздражение от его эмоциональных вспышек.
– Эмилия, тебе понятны представленные против тебя обвинения?
Она кивает:
– Вы обвиняете меня в убийстве.
Брэннан трясет головой:
– Ты вообще слушала? Эмилия, подозрения в убийстве, которые выдвигались против тебя, сняты.
Белый шум мгновенно прекращается, остался только стук ее пульса, трепещущий в висках.
– Что?
– Тебя не обвиняют в убийстве. Тебя обвиняют в введении следствия в заблуждение, что, как ты понимаешь, все еще тоже является достаточно серьезным нарушением закона.
Он опускает взгляд на свои ноги.
– Королевская прокурорская служба приняла решение, что обвинение тебя в преднамеренном убийстве или убийстве по неосторожности не представляет собой общественного интереса. Вы оказались жертвами этой комнаты. Но то, что вы не обратились в полицию сразу же, когда вас отпустили, – это нарушение. Упорно лгать следствию и уводить расследование в заведомо ложном направлении – это введение в заблуждение.
К глазам подступают слезы, и она поднимает ладони, чтобы их спрятать, но те все равно струятся по щекам. Не обвиняется в убийстве… Не в общественных интересах… Но виновна во введении следствия в заблуждение? При том, что именно она и пришла в полицию? Именно она была той, кто выяснил, где располагается Комната Исповеди. Именно она пошла против их инструкций и предала доверие остальных, лишь бы только попытаться остановить эту череду смертей. И все равно теперь она должна понести наказание за влияние на ход расследования? Это не убийство – но тоже влечет за собой пожизненное заключение.
– Ты хочешь что-нибудь сказать? – спрашивает сержант задержания. – Я должен напомнить тебе, что все, что ты скажешь, может быть использовано против тебя в качестве доказательства.
Она качает головой. Вместо мыслей чистый лист, слов нет, даже если бы голос мог их произнести.
– Такое решение было также принято с той целью, чтобы вернуть тебя под стражу до заседания суда, поскольку существуют серьезные основания полагать, что ты воспротивишься подчиниться суду, если мы отпустим тебя под залог.
Голова Эмилии готова взорваться. Они возвращают ее в камеру. Она не поедет к родителям и уж тем более – домой. В следующий раз она окажется снаружи только для того, чтобы переступить порог автозака.
– Это несправедливо, – шепчет она.
– Эмилия, ты уже была когда-то на нашем месте, – говорит Брэннан. – Подумай, как бы поступила ты.
Она смотрит на него, гнев закипает под кожей.
– Только если бы ты осмелился на то, что сделала я.
Звонко скрипя, открывается дверь, и Эмилия оборачивается к источнику звука. Кто-то вышел из одной из комнат для допроса сбоку, каблуки стучат по полу.
– Инспектор Уайлд, – выкрикивает ей Эмилия. Та удивленно оборачивается.
– Эмилия, давай не сейчас, – говорит Брэннан.
– Ну уж нет, – отвечает она, обходит его и делает несколько шагов в направлении Уайлд, пока он не успевает перекрыть ей путь.
– Инспектор Уайлд, можно с вами ненадолго поговорить?
Уайлд вздыхает.
– Разумеется. За мной.
Она поворачивается, немедленно возвращаясь в ту же комнату, откуда только что вышла.
– Быстрей, Эмилия, у меня не так много времени.
Эмилия ускоряется и пробегает в комнату мимо Брэннана, устало смотрящего ей вслед, а затем последовавшего за ней.
– Нет, не беспокойся, – говорит ему Уайлд, выставляя ладонь. – Мы поговорим наедине.
Эмилия смотрит ей в спину, пока та закрывает дверь. Та защелкивается, и Уайлд медленно поворачивается к ней.
– Я хочу спросить, – торопливо выпаливает Эмилия. – Мне нужно знать. Были ли зацепки? Вы допросили Рейнов? Я следила за новостями, ждала… Ничего. Ничего не объявляли о том, что есть подозреваемые.
– Эмилия, почему бы тебе не присесть? – говорит Уайлд, указывая на стул.
– Нет, – категорично отрезает она. Делает паузу, медленный успокаивающий вдох. – Что случилось с Рейнами?
Уайлд выдвигает стул, элегантно опускается на него, подогнув одну ногу под другую.
– Мы выяснили их местоположение – их домашний адрес, где они всегда и жили, и привели их на раздельный допрос.
– И что потом? – Эмилия складывает руки, обхватив пальцами свои локти.
Уайлд наклоняет голову, глядя на Эмилию сквозь ресницы.
– Их отпустили без дальнейшего следствия. Нет никаких свидетельств, подтверждающих, что Рейны стоят за всем этим. Только твои слова.
– Даже с учетом всего, что я обнаружила? Что насчет фермы? Наверняка она как-то связана с ними?
– Та ферма несколько лет стояла заброшенной. Ее оставили, весь скот зарубили. Кто угодно мог ею пользоваться. Нет никакой связи с Джошуа и Амандой Рейн.
– Ну а как же все остальное? Все прочее, что я вам показывала?
– Ты показала нам фрагменты информации, которые подтверждают твои воспоминания о произошедшем. Твою версию. А время возникновения твоей версии очень удобное.
– На что вы намекаете?
– Я имею в виду, что в то самое время, когда, как тебе было известно, полиция решала твою судьбу и публичное мнение оказалось направлено против тебя, ты внезапно вспомнила информацию о сказанном в Комнате Исповеди, которую ты прежде не упоминала. Вероятно, ты решила, что если людей, дирижировавших этим кошмаром, найдут, то с тебя снимут подозрения.
– Это нечестно. Это совсем не так!
– Мы не можем обвинить двух невинных людей – людей, которые уже достаточно пострадали, – только потому, что ты каким-то случайным образом указала на них.
– Но я не указывала случайным образом. У людей из Комнаты Исповеди была дочь, которую убили. И…
– Эмилия, мы держим Рейнов под наблюдением, но здесь нет и крошки железобетонных доказательств, которые позволили бы нам осудить их.
Уайлд встает, одной рукой упираясь в талию.
– Мы прилагаем все возможные усилия, чтобы найти того, кто все это совершил. И если в дальнейшем выяснится что-либо, что прямо укажет нам на Джошуа и Аманду Рейн, тогда, разумеется, все может поменяться, но на данный момент против них дело не ведется.
Эмилия скулит и роняет голову. У нее больше не остается сил взглянуть на Уайлд. Она не способна и дальше выдерживать ее откровенное пренебрежение, абсолютное непонимание.
– Мои… мои родители, – шепчет она, глядя на свои ладони, слезы падают ей на колени. – Что, если убийцы вернутся?
– Семьи выживших останутся под наблюдением полиции. Мы не собираемся пускать все на самотек только потому, что ты в заключении. Расследование продолжится, и ваши семьи будут под защитой. А теперь мне нужно вернуть тебя в отдел задержания и они подготовят тебя к транспортировке в Холлоууэй.
Эмилия силится кивнуть, но голова кажется слишком тяжелой ношей для ее шеи. Она прикусывает губу в отчаянной попытке не расплакаться – она не хочет, чтобы Уайлд видела ее в таком состоянии, только не снова, не сейчас. Но ей не удается. Она плачет обо всем, что с ней произошло, обо всем, что потеряла. Прошлом и будущем.
Она следует за Уайлд из комнаты, волоча ноги по полу, пока не оказывается у стойки задержания. Но она не может взглянуть ни на Брэннана, ни на сержанта. Она продолжает стоять, опустив глаза в пол, пока они объясняют дальнейший порядок действий. И пока звучит их речь, слезы стекают по ее лицу, голова раскалывается от боли. Они помещают ее в камеру ожидания. Она выходит из участка, чтобы сесть в автозак, обнаруживает, что Изабелла тоже там – ее эмоции, буквально написанными на лице, и они обе забираются внутрь в индивидуальные отсеки. Эмилия не может сделать нормальный вдох, и она зажмурилась от чувства клаустрофобии, чтобы не видеть это тесное пространство, наручники, крепко сжимающие ее запястья. Даже когда крики доносятся из толпы на улице и она вздрагивает, когда кто-то начинает бить кулаком в закрашенные окна, одна и та же мысль крутится снова и снова в ее сознании, словно волчок, все быстрее и быстрее.
Они отпускают их после всего, что они с нами сделали, а нас – сажают.
Они отпускают их после всего, что они с нами сделали.
Они отпускают их после всего содеянного.
Они отпускают их.