Леди Лавиния Кавендиш провела всю неделю, страшась этого послеобеденного чаепития у леди Даксбери. Ее пальцы бесцельно блуждали по вышивке на рукавах повседневного платья: аккуратные стежки образовывали маленькие, колокольчикообразные цветочки, походившие на белладонну – цветок молчания. Лавиния специально надела это платье в напоминание себе: «Молчи! Храни свою тайну глубоко в себе! Обереги семью от позора».

Лавиния просила, умоляла мать пойти на чаепитие вместо нее. Да и приглашение было адресовано именно ей, а не дочери. Но маменька настояла, чтобы пошла она, уверенная, что общение с леди Даксбери дочери будет гораздо полезнее. И вот теперь Лавиния сидела в гостиной графини – совершенно несчастная.

Ну, хоть лепешки оказались очень вкусными – с хрустящей корочкой снаружи и мягкие, почти воздушные внутри.

А потом заговорила миссис Вартон. Ее признание в страдании от одиночества потрясло Лавинию откровенностью. Искренность американки подкупила ее.

Девушка даже позавидовала этой внутренней свободе миссис Вартон. Эх, ей бы такую смелость! Тогда бы и она рассказала о многом. Призналась в том, как ненавидела угнетение, которому подвергалась. Как крепче становились ее оковы при любой попытке сопротивления. Как сильно давила на нее всю жизнь необходимость соответствовать своему статусу и выполнять наложенные им обязательства. Как отчаянно она желала разорвать свои путы и вырваться из этого бесцветного, ограниченного условностями, замкнутого круга в бурливший жизнью, красочный мир.

До того, как отец отобрал у нее книги, которые посчитал слишком опасными и эмоционально выматывающими для дочери, чтобы позволить ей их даже листать, Лавиния успела прочитать древнегреческий миф об Икаре. О том, как он надел крылья, скрепленные воском, и, презрев отцовские предупреждения, воспарил слишком высоко в небо, к так манившему его яркому, золотистому солнцу. Но воск растопился, и Икар упал, разбившись насмерть. Эта история предостерегала от безрассудных поступков и призывала к послушанию.

Лавинии она показалась очень жестокой – соблазнить полной свободой, а затем ограничить ее рамками дозволенного. Она почувствовала родство с легендарным Икаром: ей тоже хотелось бы полететь туда, куда повлекло бы ее сердце. Даже если бы оно увлекло ее к солнцу.

Даже если бы этот полет оказался погибельным.

В гостиную вернулась служанка. Поставив на столик чайник со свежезаваренным чаем, она прикрыла старый заварник накрахмаленной и отутюженной салфеткой, собираясь его унести. Девушка выглядела лет на пять младше Лавинии, а ей было всего девятнадцать. Столь юная служанка удивила ее не меньше, чем грубый, неотесанный на вид дворецкий.

Таким же чудным показался леди Кавендиш и кот, на которого не рекомендовалось смотреть.

Лавиния покосилась на Отиса. Тот уверенно наблюдал за ней. Она быстро отвела глаза в сторону, не пожелав смущать маленького кота. Лавиния по себе знала, как это тяжело и обременительно – когда за тобой все время следят.

Миссис Кларк отпила глоток чая и изящно поставила чашку на блюдце.

– Сказать по правде, я нахожу вашу смелость весьма завидной, миссис Вартон. Говорить то, что у вас на уме, это, должно быть, очень приятно и упоительно.

Роза в изумлении моргнула:

– Вот уж не думала, что мои заморские наклонности могут счесть завидными.

Лавиния ощутила потребность тоже что-то сказать. Ее сердце пустилось вскачь под стать отвязанному жеребцу. Облизав сухие губы, она выдавила:

– Так и есть. Вам можно позавидовать.

Слова девушки прозвучали так тихо, что их заглушило даже глухое, ритмичное тиканье напольных часов. Но все женщины разом повернулись к ней.

– Я поддержала мнение миссис Кларк. – Слова застряли у нее в глотке.

Лавиния потерла кончиком пальца вышитый лиловый цветок: лучше бы она промолчала.

– Мне очень приятно, что вы это сказали. – Миссис Вартон принялась помешивать чай, не замечая, что ложка звякает о фарфор. – Я слишком часто становлюсь объектом насмешек для людей. Даже в кругу знакомых. Все обычно замолкают при моем появлении. Слишком часто для совпадения. И то, что я сейчас вам говорила… Возможно, это прозвучало несколько патетично, но это правда. И разве не для этого вы нас собрали здесь, леди Даксбери? Вы же ждете, что мы будем говорить обо всем начистоту и делиться своими жизненными проблемами, а не только содержанием прочитанных книг, ведь так?

Сделав паузу, американка вперила взгляд в графиню. Та с воодушевлением кивнула:

– Именно так. Благодарю вас за откровенность, миссис Вартон.

– За два с лишним года, что прошли со дня моего прибытия в Англию, я впервые сталкиваюсь с таким искренним гостеприимством. – Непринужденная улыбка озарила прекрасное лицо миссис Вартон. По американским понятиям, оно было квинтэссенцией красоты: темные волосы, большие темные глаза, фарфоровая кожа.

– После чаепития я покажу вам библиотеку. Мне хотелось бы, чтобы у каждой из вас было достаточно времени, чтобы выбрать книги сообразно своим литературным пристрастиям. – Леди Даксбери взяла с подноса розовый замороженный птифур[2]. – А пока, быть может, мы обменяемся мнениями об авторах, чьи книги вы надеетесь почитать?

Роза тут же рассыпалась в похвалах американским писателям – Луизе Мэй Олкотт, Эдгару Аллану По и Марку Твену, прочитать произведения которых Лавинии пока что не представилось возможности. Стоило ей начать перебирать романы, как отец лишил ее доступа к семейному собранию книг, мотивировав свой запрет тем, что на ее состояние слишком сильно влияло настроение персонажей, а подобная впечатлительность могла довести ее до грани безумия. Лавиния действительно принимала судьбы героев и героинь книг близко к сердцу. Более того, она проживала с ними их жизнь, их радости и горести всей душой, безо всякой сдержанности.

Но потом книги и вовсе исчезли – сначала из ее комнаты, затем из всего дома. Потеря была ощутимой: у девушки будто отрезали руку или вырвали из груди сердце.

Она истосковалась по вымышленным историям, которые так расцвечивали красками ее бытие, так мастерски играли ее эмоциями, как будто струнами драгоценного инструмента. Она готова была читать все – и поэзию, и прозу, и американских авторов, и английских, мужчин или женщин, без разницы.

С чаепития у леди Даксбери Лавиния вернулась домой с томом «Джейн Эйр», аккуратно уложенным в большой ридикюль, пойти с которым ее уговорила маменька. И не с каким-то чужим экземпляром, а именно с тем, из-за которого отец решил пресечь на корню ее страсть к чтению. Как он попал в библиотеку леди Даксбери?

Лавинии захотелось остаться наедине с этой книгой, погладить знакомый ей корешок, теперь опаленный из-за того ужасного происшествия, восстановить в памяти историю, которую у нее отобрали. Но в прихожую вышли брат и отец, дождавшиеся ее возвращения чтобы уйти. Шляпа отца угнездилась на макушке его головы, а шляпа Роберта накренилась, лихо сдвинутая на ухо.

– Мне жаль, что я лишаю себя удовольствия пообщаться с тобой, Ливи, – улыбнулся отец, назвав ее детским именем. – Ты приятно провела время за чаепитием у леди Даксбери?

Девушка кивнула.

Отец опустил взгляд с присущим ему выражением на лице – практически укоризненным:

– Ты же вела себя там достойно, да?

Лавиния снова кивнула, стремясь угодить ему. Она всегда стремилась угодить отцу. Его лицо мгновенно просияло: отцовская любовь напрямую зависела от дочернего послушания.

Как же она жаждала увидеть именно такие его чувства, удостовериться в его любви! Чем больше он скупился на проявление привязанности к Лавинии, тем больше она стремилась добиться от отца заверений в любви к ней. Быть такой девушкой, которой он желал ее видеть. Только вот по натуре она не была сдержанной и скромной тихоней. Напускная серьезность и застенчивость были только внешней оболочкой, скрывавшей ее истинную сущность, маскировавшей ее живой, энергичный нрав и импульсивность.

Но отец знал, какие глубокие чувства могла испытывать Лавиния, какие эмоции могли бурлить внутри нее. И презирал ее за это.

– Я слыхал, что леди Даксбери отправила к праотцам своих мужей, – приподнял свои густые брови Роберт.

Брат постоянно норовил вывести ее из себя, заставить забыться и впасть в гнев. Особенно после того, как блистательно преуспел в этом годом ранее.

Ей следовало бы смолчать. Но Роберт был искусным провокатором, и Лавиния клюнула на наживку. В ней тут же взбурлило желание защитить леди Даксбери, собравшую у себя женщин, которым не к кому было обратиться за поддержкой, и которым некому было помочь. Оградить от желчных нападок графиню – благородную в своем намерении предложить им дружбу и самосовершенствование.

– Это все слухи. – Голос Лавинии прозвучал резко – идеально резко для того, чтобы положить конец разговору в самом начале.

– По моему опыту, дыма без огня не бывает. И слухи не рождаются бес причины. – Румянец, никогда не сходивший со щек Роберта, стал еще ярче: так бывало всегда, когда он ощетинивался. Стоило сестре выразить несогласие с его мнением, и брат уподоблялся спичке, готовой в любой момент вспыхнуть. Он не терпел, когда она ему перечила.

– Да, слышала, знаю, – холодно добавила Лавиния.

Несмотря на свои высокомерие и заносчивость, брат не гнушался разносить сплетни. О женщинах, которых он обольщал и с которыми распутничал. Об игорных домах, опустошавших его карманы. О бедном пареньке, которого избил из-за простого недопонимания.

– Довольно, Ливи, – сердито буркнул отец. И с понимающим, теплым смешком толкнул Роберта локтем. Как будто сплетни были отличным развлечением, возможностью им вместе посмеяться.

Лавиния предпочла потупить взгляд в пол: все лучше, чем увидеть самодовольное выражение на лице брата. Ее щеки обжег жар, вспыхнувший от подобной несправедливости: к сыну отец относился совершенно иначе, нежели к дочери.

– Мы идем в «Уайтс», – объявил он. – Теперь мой мальчик может официально ходить туда.

Лавиния подняла глаза как раз вовремя для того, чтобы увидеть, каким взглядом смерил Роберта отец: в нем светилась гордость.

– Это радостная новость и не меньшее чудо, – натянула на лицо льстивую улыбку Лавиния, прекрасно понимая, что ее циничные слова не смогли бы пробить брешь в спеси брата и уязвить его самолюбие.

Но то, что его приняли в «Уайте» действительно было чудом. Элитный джентльменский клуб прослыл тем, что отказывал в приеме претендентам, а подчас даже подвергал их полному остракизму за малейшую провинность. Допуск Роберта в клуб, должно быть, стоил отцу огромных денег.

Отец приподнял шляпу перед Лавинией и шагнул за порог вместе с сыном как раз в тот момент, когда темнеющее небо рассекла молния.

Оказавшись, наконец, в своей комнате, Лавиния присела у забрызганного дождем окна и вытащила из ридикюля томик «Джейн Эйр». Огонь оставил бурые разводы на переплете, опалил зеленый корешок и испортил несколько страниц. Приставший к книге дымный душок вернул девушку в ту жуткую ночь и гадкую сцену, разыгравшуюся в библиотеке год назад.

Она спокойно читала, когда в библиотеку вошел Роберт. Его речь была сбивчивой; брат кипел злостью. Он искал ссоры и знал, какими словами спровоцировать на нее сестру. Отец уже не раз выражал свои опасения по поводу ее пристрастия к чтению, способного, по его мнению, отпугнуть от дочери кавалеров. И он уже грозился отлучить ее от книг. Ее дорогая младшая сестра, Далила, пообещала делиться с Лавинией своими книгами, если бы такое случилось. Далила всегда старалась всеми силами сохранить мир в доме, чтобы все были счастливы. Но это становилось все трудней и трудней. Незадолго до этого недовольство отца подогрел отказ Лавинии на предложение руки и сердца, которое ей сделал мистер Брайтли. Он был всего на несколько лет старше нее, но своим характером и манерами напоминал Лавинии Хитклиффа из «Грозового перевала». И она отвергла его предложение, невзирая на отцовское одобрение. Роберт счел ее доводы уморительно нелепыми и в ту злополучную ночь принялся безжалостно насмешничать.

Лавиния, конечно же, рассердилась на брата за издевки. Но поначалу подавила гнев и продолжила его игнорировать. В конечном итоге, Роберту надоело ее безразличие. Выхватив у Лавинии книгу, он швырнул ее в огонь. Он был пьян и – слава богу! – промахнулся. Книга упала рядом с языками пламени и не сгорела, а только опалилась. Но, едва Лавиния спасла ее, брат отвесил ей пощечину – всей ладонью.

«Ты сумасшедшая, – сплюнув в огонь, злобно прошипел он. – Ты такая же безумная, как и она».

И тогда Лавиния ударила его. Прямо в нос.

Ее удовлетворение было коротким, а наказание быстрым. Все приглашения на балы были отменены, на что ей, собственно, было наплевать. Но у нее также отобрали все книги. И это очень расстроило девушку.

Вспоминая ту ужасную ночь, Лавиния рассеянно погладила поврежденную обложку. Как удивительно совпало, что книга, ставшая причиной ее поражения, теперь знаменовала собой начало ее сопротивления, готовности к неповиновению и обновлению – под стать восстающему из пепла фениксу.

Но как ей завладела графиня Даксбери?

Через несколько минут раздался тихий стук в дверь; в комнату к Лавинии зашла маменька:

– Как прошло чаепитие?

Дочь вздохнула и прижала лоб к холодному оконному стеклу:

– Признаться, я там чувствовала себя несколько неловко.

Капли дождя, слившись в струйки, потекли вниз по стеклу.

– Ты не ощущала себя желанной гостьей? – подушка на широком сиденье сместилась: маменька присела рядом.

– А с чего мне ею быть, когда так много нужно скрывать? – будь у Лавинии такой румяный цвет лица, как у брата, она бы стала сейчас багровой. – Мое душевное состояние, перспективы замужества, наше доброе имя, даже первый выход в свет Далилы в июне. Я подвергаю все риску каждый раз, когда выезжаю в Общество, даже на простое чаепитие. Даже на тайное собрание, – эмоции захлестнули Лавинию, накатив волной, остановить которую она оказалась не в силах.

Точно так было и с бабушкой.

Нет, Лавинии не хотелось думать о ней. Или о ее нежеланном наследии.

Тем более сейчас, когда ее младшей сестре предстоял в скором времени дебютный выход в свет. Далила самоотверженно отказывалась от своих желаний ради других членов семьи. Без сетований и роптаний. Любая ошибка, любой неверный шаг Лавинии мог навредить сестре и неблагоприятно сказаться на ее перспективах, погубить еще до того, как она смогла бы проявить себя, раскрыться во всей своей красоте и полноте.

А из всех людей на свете именно Далила не заслуживала такой участи.

– Ты начнешь чувствовать себя более комфортно и непринужденно по мере того, как будешь знакомиться и общаться с другими женщинами, – ободрительно положила руку на предплечье Лавинии мать.

Девушка отстранилась:

– А если не начну? Что, если безумие усилится и я больше не смогу его контролировать?

Внезапно напряжение, нараставшее в ее груди, стало невыносимым. Бремя тревоги ссутулило ее плечи, почти придавило Лавинию.

Из глубины души вырвался всхлип. Но руки маменьки тут же обвили Лавинию, окружив ее знакомым теплым ароматом сандалового дерева, – так пах парфюм «Хаммам букет».

– Будь терпеливой к себе. – Голос матери, разомкнувшей объятия и подавшей ей носовой платок, внушил Лавинии успокоение.

Она вытерла глаза и постаралась восстановить сбившееся дыхание, чтобы поведать маменьке подробности встречи у леди Даксбери.

Пока Лавиния говорила, глаза матери искрились любовью.

У них были одинаковые по цвету глаза – зеленые. И Лавиния дорожила этим сходством. А вот волосы у них были разные: у матери густые и темные, а у нее – огненно-рыжие, унаследованные от одной из прародительниц по отцовской линии времен короля Генриха VIII, когда золотисто-каштановые волосы были в моде и в чести. Так, во всяком случае, говорил ей отец. К счастью для давно жившей тетки и к несчастью для Лавинии, припозднившейся с появлением на свет на целых три столетия и упустившей самое благоприятное для нее время в истории.

– Миссис Вартон – это та американка, с которой ты познакомилась в прошлом году, – продолжила Лавиния. – И она всегда говорит то, что думает. Я понимаю, это может шокировать, но я нахожу это качество похвальным. Там еще была миссис Кларк. Она всегда казалась мне образчиком совершенства. И признаюсь, я даже боялась заговорить с ней. Но миссис Кларк оказалась невероятно приятной во всех отношениях. Библиотека у леди Даксбери потрясающая. И она, похоже, хочет, чтобы мы все сдружились. Мне это по душе.

Лавинии это действительно пришлось по душе, даже несмотря на то, что перспектива позволить другим женщинам узнать ее лучше немного пугала.

– А мне приятно это слышать, – улыбнулась мать.

– Леди Даксбери даже разрешила мне выбрать книгу и забрать ее с собой. – Лавиния продемонстрировала маменьке обожженный корешок «Джейн Эйр». – Это же наша книга.

Брови матери сошлись у переносицы, пальцы пробежались по опаленной обложке.

– Твой отец сказал, что продал все наши книги. – Выражение ее лица смягчилось. – Но теперь я понимаю, как леди Даксбери узнала, что нужно связаться именно со мной. – Открыв книгу, маменька показала Лавинии титульный лист, на котором в углу петлеобразным почерком было выведено ее девичье имя. – Графиня всегда была добра ко мне. Она будет добра и к тебе.

Опустив глаза на поблекшие чернила, Лавиния восхитилась аккуратным почерком матери и удивилась самой себе: как она раньше не заметила этой надписи? Заговорщицкий взгляд, которым одарила ее леди Даксбери при прощании, теперь также стал понятен. «Достойная книга, – кивнула графиня на слегка обожженный том „Джейн Эйр“. – Вы можете оставить ее себе, если пожелаете».

Лавинию всегда терзал вопрос, что сталось с собранием книг, которое отец вывез из их дома – целым состоянием в виде объемных и миниатюрных томов в кожаных переплетах с тиснением и позолоченными узорами. Теперь девушка узнала, чью библиотеку они пополнили, и как одна из книг вернулась к ней в руки и в сердце.

– Мне следовало спросить, можно ли и вам присоединиться, маменька. Одна из приглашенных женщин не явилась, так что там наверняка найдется место для вас.

Но мать уже замотала головой:

– Пусть у тебя будет что-то свое, моя дорогая девочка. Чтобы на тебя не влияло мое мнение. Дай этим женщинам шанс подружиться с тобой.

В мире, в котором за Лавинию всегда все решали, перспектива заиметь свободу говорить и поступать самостоятельно, а не по указке других, даже желавшей ей добра матери, показалась очень заманчивой. Более того, она ощутила удивительное облегчение.

– Я буду, маменька, давать вам книги читать.

Улыбка стерла обеспокоенность с красивого лица женщины:

– А это предложение я с радостью принимаю.

Хотя бы таким способом дочь могла отплатить ей за великодушие. У нее появился второй шанс на возвращение в Общество!

И на этот раз Лавиния не должна была подвести свою мать.