Элеонора Кларк выглянула в окно, раму которого обвивал пышный плющ. На горизонте собирались серые тучи. Судя по запотевшему стеклу, день выдался студеным, хотя в комнате было тепло. Все помещения в их дорогом особняке обогревались. На этом экстравагантном и расточительном новшестве – монтаже специальной системы отопления – в свое время настоял ее муж.
Отвернувшись от окна, женщина опустилась на стул у туалетного столика – подогнув колени, но сохранив спину идеально прямой, чему способствовал жесткий корсет на косточках.
– Это платье очень выгодно подчеркивает цвет ваших глаз, – улыбнулась ей в зеркало служанка, уже вооружившаяся гребнем с серебряной ручкой, чтобы зачесать назад и уложить светлые волосы в модную прическу.
– Спасибо, Беннетта. – Элеонора мельком взглянула на свое отражение в зеркале, чтобы убедиться: светло-голубой оттенок материи действительно усиливал лазурную глубину ее глаз. И именно из-за этого, а не комплимента ради она выбрала такой цвет.
Скверное настроение, продемонстрированное мужем накануне, расстроило и растревожило ее. Любой стук и скрип в доме заставлял миссис Кларк вздрагивать; нервы были напряжены не меньше, чем тонкие угольные нити накала в лампочках, повсюду сиявших в их роскошном лондонском доме. И только нежно-голубой оттенок шелка немного успокаивал ее, напоминая о чистой, не запятнанной даже облачком сини летнего неба в родительском поместье в Суссексе. О невозвратной поре девичества, когда ее жизнь была беззаботной и полной добра.
В последнее время она все чаще и чаще носила наряды такого цвета, поймала себя на мысли Элеонора.
Правда, сейчас целостность лазури нарушала видневшаяся нижняя юбка в однородных оттенков вертикальную полоску. В строгости этих жирных линий, в непоколебимой устойчивости их регулярной, рядной структуры тоже было что-то успокаивающее.
– Сапфиры подойдут идеально, госпожа, – Беннетта открыла футляр для драгоценностей, и на его дне, выстланном шелком «экрю»[1], призывно сверкнули дорогие синие камни.
Они были элементом показушности, беспричинной демонстрации богатства нувориша-выскочки, стремившегося таким путем оправдать свой новый статус и добиться признания в высшем обществе. Элеонора – женщина благородных кровей – тоже была частью этой показушности, купленной торгашом под стать драгоценным камням. Причем, без особых усилий и уговоров: Сесил вовремя учуял запах отчаянного финансового положения ее родителей. Просроченные налоги за особняк в Лондоне, тысячи слишком долго не оплачивавшихся счетов, ремонтные работы в летнем поместье, которое так сильно любила Элеонора – все они оказались теми кандалами, что волею судьбы сковали ее и обрекли на нынешнюю жизнь.
Один кивок служанке в зеркале – и ожерелье гнетом придавило тугой ворот-стойку будничного платья. За ним последовали сережки, оттянувшие мочки ушей грузом обременительного состояния Сесила.
Миссис Кларк выдвинула средний ящик комода, чтобы достать баночку с кремом для рук: ее кожа всегда становилась сухой и стянутой в зимние месяцы. Рядом с маленькой баночкой она увидела загадочный листок, сложенный пополам. На записке изящным почерком было выведено ее имя.
– Беннетта, что…?
Служанка приложила палец к губам и подмигнула.
Сердце Элеоноры снова затрепетало; по коже под длинными, прилегающими рукавами пробежали мурашки.
Секрет?
У нее никогда не было секретов. Вся ее жизнь протекала под пристальным наблюдением. Каждое слово, каждый ее поступок обязательно оценивался мужем, и только он решал, достойны ли они его внимания или не заслуживали его.
И в большинстве случаев Сесил склонялся ко второму.
Элеоноре не позволялось иметь секретов.
Ее плечи приподнялись, она ссутулилась, чтобы прикрыть записку – даже несмотря на то, что она находилась в своей личной комнате. Тугая ткань и точный крой платья сковывали движения, но Элеонора все-таки преодолела неудобство и склонилась над посланием.
В лучах солнца, героически пробившихся сквозь серую пелену мрачных туч, застивших небо, ярко блеснула печать: золотая веточка кружева королевы Анны, оттиснутая на твердом зеленом воске. Подсунув под нее палец, женщина аккуратно, не нарушив его целостности, оторвала глянцевый кружок от пергамента и пробежала глазами текст:
«Сердечно приглашаю Вас в Тайное общество любительниц книг.
Миссис Кларк, я умоляю Вас хранить эту переписку в строжайшей тайне. Я часто вспоминанию нашу встречу трехлетней давности – не только в силу общности наших интересов, в частности, любви к книгам, но и по причине схожести наших жизненных обстоятельств. Перемены, происшедшие в моей жизни, сделали меня владелицей обширной библиотеки: романов, написанных женщинами о женщинах, реальные прототипы которых решились на открытое неповиновение своим отцам и мужьям, а также книг, созданных моими ревностными усилиями. Мне хочется разделить эту коллекцию – эту свободу читать – с Вами и еще несколькими нашими сверстницами, выбор которых предопределили их благоразумие, рассудительность и осмотрительность. Более подробно я объясню Вам все на нашем собрании в следующую среду.
В дополнение к этой частной записке Вы получите официальное приглашение на чаепитие – занятие, которое ваш супруг, несомненно, сочтет обычным и уместным для женщины Вашего круга. Надеюсь, Вы его примете.
С почтением,
Листок задрожал в руке Элеоноры. «Тайное общество любительниц книг», – выдохнула она. Миссис Кларк не забыла встречу, о которой упомянула в своем послании графиня. Они обе присутствовали на одном благотворительном мероприятии, призванном привлечь внимание к проблемам с жильем у малообеспеченных слоев населения. По его завершению обычно очень бережливая миссис Колтинг умыкнула тонкую льняную скатерть кобальтового цвета.
«Мне вдруг вспомнилась миссис Норрис из „Мэнсфильд-парка“ с ее зеленым занавесом для пьесы, которую так и не сыграли», – сказала Элеонора, сама толком не осознав, что побудило ее заговорить. Она вроде бы только подумала об этом, но слова сами слетели с языка.
Стоявшая рядом леди Даксбери деликатно замаскировала смешок, прикрыв рот рукой. «Мне тоже подумалось, что миссис Колтинг – это миссис Норрис в реальной жизни», – откликнулась она. И Элеонору мгновенно захлестнули эмоции: радость от того, что ей встретилась женщина, прочитавшая ту же книгу, ощущение почти кровного родства с ней и надежда на обретение подруги, чей разум временами пребывал в том же вымышленном мире, что и ее.
«А другие произведения Джейн Остин вы читали?» – поинтересовалась леди Даксбери.
В отцовской библиотеке кроме «Мэнсфильд-парка» было только еще два романа – «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда и «Грозовой перевал» Эмили Бронте, зажатые между увесистыми томами по юриспруденции и правовой деятельности парламента. Элеонора прочитала их запоем, сопереживая героям так, что у нее не раз щемило сердце! Увы, этих книг в ее распоряжении больше не было; ограниченную девичью свободу заместили брачные обеты и обещание беспрекословно повиноваться мужу.
«Нет… не читала… Это…» – от бормотания женщину спасло приближение лорда Даксбери. Несмотря на теплоту его улыбки, от Элеоноры не ускользнуло ни то, с каким собственническим чувством он приобнял супругу, ни то, как быстро та потупила взор в демонстрации покладистой почтительности.
После той встречи Элеонора часто искала глазами графиню на светских мероприятиях, но наблюдала ее всегда только на расстоянии. И всегда с лордом Даксбери – бдительным стражем – поблизости.
Если не считать этих нескольких романов, раскопанных в библиотеке отца, то воспитание и образование Элеоноры сводилось, в основном, к нравоучениям и назиданиям – об обязанностях женщины вести домашнее хозяйство, быть хорошей женой и матерью. Ну, и редкому прочтению литературы для получения общих знаний – типа «Истории Англии» Оливера Голдсмита. И, конечно же, она проштудировала справочник дворянства «Дебретт» с подробной информацией о каждом титулованном аристократе в Англии – сначала в поисках мужа, а потом для того, чтобы достойно общаться с пэрами и лордами, с которыми нужно было поддерживать отношения Сесилу.
Свободы выбирать книги по своему усмотрению у Элеоноры никогда не было. Ни при жизни с родителями (ее отец был состоятельным виконтом с безупречной репутацией), ни в браке.
– Служанка леди Даксбери, принесшая это послание, рассказала мне, о чем ей говорила графиня. – Голос Беннетты прозвучал чуть громче шепота: у стен есть и уши, и глаза. – Возможно, это поможет вам продержаться до июня.
До июня… Да, июнь…
Это простое, короткое, двусложное слово стало для Элеоноры мантрой, напоминанией о предстоящей временной передышке. В июне ее муж должен был отправиться в Перу – бесценное предприятие для них обоих. Для Сесила Перу был источником богатства: именно там он начал сколачивать свое состояние на помете заморских птиц, применявшемся для удобрения и повышения плодородия английских почв. А Элеоноре отбытие мужа сулило некоторое послабление контроля над ее жизнью: ей хоть какое-то время не пришлось бы постоянно оглядываться, остерегаться и подстраиваться под настроение Сесила.
Эти несколько драгоценных недель позволили бы ей побывать с сыном там, где ей хотелось, без препон и порицания. Настоящий подарок судьбы – возможность, наконец, вздохнуть полной грудью в этой отравляющей ее тюрьме.
Беннета видела то, чего не видели другие – слезы, сбереженные Элеонорой для плача в одиночестве; синяки, скрытые облегающими рукавами. Она прекрасно понимала, что значил июнь для ее госпожи.
Нужно было только перетерпеть, вынести все тяготы ее замужней жизни до лета. А полученной в связи с отлучкой Сесила передышки ей хватило бы на то, чтобы пережить последующие месяцы или годы, вплоть до новой поездки.
Приглашение от графини легло на серебряный поднос для корреспонденции за завтраком. На Элеонору волной накатила энергия. Ей захотелось притопнуть ногой под столом под стать своенравному ребенку. Но леди не позволяют себе подобных вещей, и женщина с напускным терпением продолжила попивать чай, пока кресло напротив нее пустовало.
Что могло так задержать Сесила?
Он словно прочувствовал сквозь стены ее окрыляющее предвкушение и надумал вернуть обратно на Землю.
Не отводя взгляда от горки писем, Элеонора подавила сильное искушение – позволить своим пальцам перебрать почтовые бумаги в поиске обещанного приглашения. Сесилу не нравилось, когда она просматривала корреспонденцию. Насколько сильно муж душил ее свободу, настолько же сильно он дорожил своей.
У Элеоноры, конечно, и в мыслях не было посетовать на это. Жалобы привели бы лишь к одному – еще большим ограничениям в ее жизни, в которой и так уже не осталось пространства для вольного дыхания.
И вот над головой раздался знакомый скрип половиц под стопами мужа. Женщина поставила чашку на маленькое блюдце с золотой каемочкой – чтобы она не задрожала ненароком в руках. Сесил мог спуститься в любой момент.
Но прошло несколько мучительных минут, прежде чем муж вошел в комнату, заполнив пространство своей массой и резким запахом одеколона, в использовании которого он не знал удержу. Взгляд его метнулся к Элеоноре, задержался на пару секунд на сапфирах в ушах и на шее. А затем последовал кивок одобрения – не жены, а ее намеренной демонстрации его благосостояния.
Муж уселся за стол, заставив затрепетать бледно-голубые соцветия гортензии в пышном букете. Слуги тотчас же бросились вперед: колени вмиг прикрыла салфетка, а в чашку полился крепкий чай. Сесил намазал треугольные тосты толстым слоем сливочного масла и, не спеша похрустывая ими вприхлебку с ароматным напитком, стал почитывать газету. Элеоноре стоило немалых сил обуздать свое нетерпение.
Наконец – слава богу, наконец! – рука мужа потянулась к конвертам на серебряном подносе. Сесил начал молча просеивать их, периодически надрывая какой-нибудь, знакомясь с содержимым и откладывая его в сторону.
– А это адресовано вам, миссис Кларк, – удивленно обратился он к супруге. – Письмо, и не от кого-нибудь, а от самой графини Даксбери. – Брови Сесила взметнулись еще выше: его явно впечатлило имя отправительницы.
Но вместо того чтобы подать конверт жене, он яростным движением взломал золотистую восковую печать и извлек из него короткими, небрежными пальцами открытку.
– Хо-хо! Она приглашает тебя на чаепитие в следующую среду. – Муж сел прямее, как будто речь шла о нем. – Ты обязательно туда пойдешь, и я настаиваю, чтобы ты надела новое алмазное ожерелье.
Внутри Элеоноры все съежилось от такого приказа, но она постаралась спрятать свою реакцию за маской тактичного добродушия:
– Алмазы не очень подходят для такого случая, дорогой.
Хотя супруга озвучила свое возражение мягко, лицо Сесила вмиг вспыхнуло, а в глазах сверкнул тот злобный блеск, от которого она вся холодела.
– Это одно их тех забавных правил, которые известны только великородной аристократии? – усмехнулся мужчина.
Да, этого негласного правила действительно придерживались в аристократическом обществе. Алмазы и бриллианты принято было сочетать с вечерними нарядами. А днем носить украшения с ними, как и с другими драгоценными камнями, считалось вульгарным. Но Элеоноре доставало мудрости, чтобы не говорить об этом.
– Ну да, конечно, я же мужлан, – уже принялся разглагольствовать Сесил. – Откуда мне, такому примитивному человеку, быть в курсе всех этих тонкостей, известных моей достопочтенной женушке.
– Прости меня, дорогой, я вовсе не это подразумевала. – Элеонора покосилась на слуг, бесстрастно пялившихся в никуда и при этом видевших и подмечавших все. – Просто мне не хотелось бы оконфузить хозяйку, показав, что наше богатство значительно превышает ее собственное, весьма солидное состояние.
Элеонора ловко ублажила самолюбие мужа. Гневный румянец схлынул с его мясистых щек. Удовлетворенный, Сесил откинулся на спинку кресла – как избалованный маленький мальчик, получивший конфету.
– Ах, какая же ты у меня мудрая, дорогая. Все предвидишь наперед. Да, да, конечно, надень то, что ты находишь приличествующим такому случаю. Я знаю, как хорошо ты разбираешься… – выписал рукой дугу в воздухе Сесил, – в моде, – снисходительно фыркнул он.
Супруг считал ее тщательный подбор одежды сообразно ситуации глупостью, еще одним признаком заурядности пресной, ни на что ни годной жены (даром что благородных кровей).
Мужчина никогда не поймет женщину.
Особенно такой, как Сесил.
Он контролировал, с кем знакомилась Элеонора, куда ходила и ездила, что делала. Сесил проверял, что она ела, контролировал приемы и рауты, которые она устраивала, корреспонденцию, которую ей дозволялось получать. Несмотря на собственное распутство и расточительность, он контролировал каждый полупенсовик из своего громадного состояния, попадавший в руки жене.
Он контролировал даже тот единственный бесценный час, что отводился ей ежедневно на общение с сыном. Сесил наблюдал (а точнее, надзирал) за их встречей, укоряя жену резкими словами, если ему вдруг казалось, что она слишком балует и изнеживает их мальчика.
Из всего, что супруг контролировал в жизни Элеоноры, самым неприятным было как раз это – ограниченные свидания с сыном. Боль обделенной матери резонировала из ее пустых, лишенных возможности обнять и приласкать сына рук в самые глубины души.
Но по крайней мере в выборе одежды и стиля она, наконец, обрела самостоятельность. Элеонора заказывала наряды, которые ей нравились, решала, какие костюмы и платья носить, когда какую сделать прическу и каким ридикюлем дополнить свой образ. И неважно, как сильно очернял Сесил этот маленький закуток свободы. Это был ее закуток.
Июнь…
Ей нужно было только вытерпеть такое существование еще два месяца. И с обещанным леди Даксбери доступом к книгам, читать которые Элеоноре муж запрещал, эти два месяца можно было снести.