Роза обрела свой рай на земле.

Она лежала на пышной горе подушек с Плутоном, тихо посапывавшим у нее на коленях, и книгой «Джейн Эйр» в руках. Роман стоил того, чтобы дождаться своей очереди для его прочтения. Отважная героиня, обладавшая смелостью прямо высказывать свое мнение, вызывала безоговорочную симпатию: вот такой девушке Роза готова была аплодировать стоя.

На столике рядом стояла ваза с виноградом, и миссис Вартон, протянув руку, отщипнула от грозди самую большую и сочную ягоду и положила ее в рот. Книга при этом движении слегка наклонилась, а Плутон повел ухом, отреагировав на еще не материализовавшегося нарушителя их идиллии.

– Роза! – Голос Теодора прогремел за дверью, соединявшей их комнаты.

И не успела она даже подумать о том, чтобы спрятать книгу под округлое тело мопса, как дверь распахнулась и вошел Теодор, рассеянно теребивший манжеты рубашки, выглядывавшие из-под рукавов его пиджака:

– Ты не видела запонки, которые ты подарила мне на… – Роза замерла; книга застыла в ее руке. – На нашу свадьбу, – медленно договорив, муж прищурил глаза: – Что это?

Виноградина еще была не дожевана, но девушка проглотила ее с неподобающей для леди поспешностью и указала свободной рукой на Плутона:

– Это милое создание? Теодор, мой дорогой супруг, ты же отлично знаком с нашим курносым маленьким мопсом Плутоном.

При упоминании своей клички пес разом перестал сопеть, но глаз не открыл.

– Я имел в виду не Плутона, и ты прекрасно это понимаешь. – Теодор наставил указательный палец на книгу: – Я подразумевал вот это.

Роза обиженно вздохнула:

– Если тебе интересно, это «Джейн Эйр».

– Эта книга не из нашей библиотеки.

– Какой ты наблюдательный. – Небрежно перевернув страницу, девушка снова сосредоточила все свое внимание на книге.

– Ты же знаешь, что не должна читать подобных романов.

– Подобных романов, – медленно повторила Роза. – Ты говоришь о тех, где героини думают не только о том, что подать на стол вечером или как лучше ублажить мужа?

Подбородок Теодора перекосился в раздражении:

– Не передергивай. Тебе известно, что думает о таких романах Байрон. Он считает их дрянной белибердой, заполняющей головки женщин чушью и ересью.

– Что мне до того, что думал Байрон? – усмехнулась над словами деверя, слетевшими с языка мужа, Роза. Плутон, почувствовав раздражение хозяйки, заерзал на ее коленях. – Что ты сам-то о них думаешь?

Теодор провел рукой по волосам. Этот жест она когда-то находила очаровательным, даже подкупающим. А теперь он лишь напомнил ей о всех случаях, когда муж приходил в расстройство или раздражение из-за ее «недостатков».

– Полагаю, нам обоим придется проделать длинный путь, прежде чем мы сможем должным образом представлять семью в качестве графа и графини.

Аккуратно напомаженные волосы супруга слегка встопорщились.

Возможно, в этом еще можно было найти что-то обаятельное.

– Я понимаю: ты находишь все эти ограничения неприятными, – продолжил Теодор мягким тоном (наверное, для пущей убедительности). – Но я тоже вынужден их терпеть.

Роза закрыла рот, посчитав неразумным попрекать его в такой момент своей несчастной жизнью в браке. Потому что Теодор был прав. Весь его мир перевернулся, когда врачи диагностировали у Байрона терминальную стадию рака, и на плечи Теодора навалилось бремя скорого вступления в графский титул. Весь их мир. Потому что Роза была не единственной, кто с этим известием стал несчастным.

С ним вместе канули в прошлое томные деньки совместного хождения по музеям и коротание вечеров в «Ковент-Гардене». Канули в прошлое предпраздничные походы в магазины и на ярмарки, которые они с Теодором предпринимали, чтобы украсить дом по своему хотению, а не сообразно правилам этикета и внешней благопристойности. Канули в лету их легкие, искренние улыбки и беззаботность, когда им не было нужды следить за тем, что происходило в мире и окружавшем их Обществе.

Эх, если бы она тогда знала, насколько эфемерны эти мгновения счастья. Тогда они бы не растрачивали их так небрежно, а смаковали их с наслаждением, чтобы хранить их и лелеять в эти трудные дни.

– Я не разделяю чувств своей матери, – мягко сказала Роза, намекая на письмо, вызвавшее у Теодора гнев и досаду во время их последней ссоры, от которой они до сих пор полостью не оправились. – Я никогда не желала стать графиней. И сейчас не желаю.

Щеки мужа залила краска.

– Я тоже не хочу быть графом, но у нас нет выбора, Роза. Байрон вряд ли переживет этот год. – Голос Теодора надтреснул; боль мужа тут же нашла отклик в сердце Розы. – Мы должны играть по правилам, – овладев собой, продолжил Теодор. – А это значит, что тебе необходимо найти как можно больше союзниц среди женщин в обществе. Все будет гораздо проще, если ты изменишь свое поведение и не будешь упорствовать в своих закоснелых привычках и суждениях… если ты перестанешь вызывать недовольство у Байрона, – Теодор указал на «Джейн Эйр» в руках жены. – Это всего лишь книга. Чертова книга.

– От моих закоснелых привычек и суждений. – Роза отложила в сторону книгу, и Плутон, заворчав, спрыгнул с кровати. – Ты полюбил меня за мои привычки и суждения, а теперь требуешь от меня, чтобы я стала той, кем никогда не желала быть? – Голос девушки повысился, а самообладание почти покинуло ее. – Я ношу одежду, которую ты велишь мне носить. Я вынуждена вести скучные разговоры о погоде и сплетничать про незнакомых мне людей с теми, кого я должна – в угоду тебе – впечатлить. Но, как бы я ни старалась, я все равно веду себя не так. Что бы ни сказала, я говорю все не то. Я все делаю неправильно. Я сама неправильная.

– Я не требую от тебя стать совершенно другой. Я прошу лишь стараться сильнее, – голос Теодора тоже повысился в разочаровании. – Прекрати забивать себе голову этой белибердой. – Он вновь махнул рукой на книгу, и в этом резком жесте уже просквозил гнев.

– Это не белиберда, – возразила Роза. – Это попытка убежать от такого жалкого существования.

Мопс на полу зарычал.

– Подобные книжонки служат катализаторами твоих безрассудных мыслей! – взревел супруг. – Тебя воодушевляют героини этих чертовых романов – женщины своенравные и неуступчивые. Я требую, чтобы ты отказалась от чтения. Раз и навсегда!

Вскочив на ноги, Роза выпрямилась – словно струну в спине натянула:

– И не подумаю!

Брови мужа взметнулись вверх:

– Что ты сказала?

– Я сказала: не подумаю. Я буду читать то, что мне нравится, как бы часто ты ни срыгивал на меня слова своего братца.

– Послушай, ты… – Теодор подался вперед; в его движениях засквозила агрессивность.

Но не успел он сделать и полшага, как Плутон метнулся к нему с таким свирепым рыком, какого Роза еще ни разу не слышала от своего изнеженного комнатного песика. Губы мопса выгнулись, обнажив мелкие зубки, и рык стал еще более грозным, зловещим.

Плутон был самым маленьким в выводке и, даже «растолстев», весил по-прежнему вдвое меньше полноценного мопса. Но сейчас он храбро заслонил хозяйку всем своим тельцем – чтобы ее защитить!

При виде такого бесстрашия и самоотверженной любви сердце Розы сжалось.

Теодора эта сцена тоже тронула. Он замер, аккуратно поставил ногу на пол. Гневный румянец схлынул с его лица; изо рта вырвался вздох – звук, отягощенный поражением.

– Подойди ко мне, Плутон. – Опустившись на колени, он робко протянул руку к маленькому, но очень смелому рыцарю, чья шерсть все еще стояла дыбом. – Я не хотел напугать тебя. – Смягчившийся взгляд Теодора скользнул вверх, к жене: – Никого из вас.

Роза прижала книгу к груди, обхватила ее обложку руками, как бы защищая от любых посягательств, и вызывающе вздернула подбородок.

Плутон откликнулся на проявление хозяйской любви и улегся на пол. Задняя лапа начала подрагивать в ответ на нежное почесывание за ухом.

Теодор погладил мопса по голове и встал.

– Пожалуйста, направь свое увлечение в другое русло – на чтиво, более приличествующее хорошей жене. – Он бросил на Розу умоляющий взгляд (именно такой, перед которым она оказывалась бессильной в период его ухаживания). – Прошу тебя.

– Хорошо, я перечитаю «Книгу о ведении домашнего хозяйства» миссис Битон, – елейным голоском пообещала девушка.

Супруг ухмыльнулся, явно распознав ее сарказм. Они оба знали, что Роза так и не удосужилась прочитать эту нелепую книгу. Но, вместо того чтобы продолжить пререкания, он медленно направился к своей комнате (с отвисшими без запонок манжетами) и закрыл дверь, разделявшую их. Роза еще несколько секунд буравила ее взглядом, размышляя над тем, что сказала. И надо всем, чего не сказала.

Потому что она знала мужа не только извне – не только то, что он предпочитал свинине говядину на ужин, не только то, что он любил накрахмаленные рубашки, а по утрам читал сначала «Лондонский журнал» и лишь потом все прочие газеты. Роза знала мужа изнутри. В ее распоряжении был целый арсенал оружия, которое она могла использовать против него. И это оружие было отточено до остроты бритвы ее знанием. Роза знала, насколько чувствительны были для Теодора финансовые проблемы его семейства и потребность в ее капитале для спасения Вартонов от разорения. Она знала о чувстве неполноценности, которое им завладело в преддверии неминуемого принятия графского титула. О его страхах по поводу своих изъянов в образовании и неспособности быстро приобрести навыки, необходимые для выполнения новой роли. Да, Розе все это было известно. И она могла бы выхватить один из этих кинжалов и всадить в самые уязвимые места Теодора.

Но… она этого не делала.

Потому что, несмотря на неприятный оборот, который приняла их брачная жизнь, и, невзирая на то, что Теодор разделял недовольство ею деверя, Роза все еще любила своего мужа.

Самозабвенно. Безоговорочно.

К сожалению.

Из раздумий девушку вывело трепетание в ее утробе. Роза положила на живот руку – не уверенная, так ли это, или ей просто почудилось. Ощутит ли она его повторно?

Ощутила, только на этот раз восприняла его не как трепет, а как всплеск маленькой рыбки в ее чреве. С губ слетел дрожащий выдох.

Их ребенок начал двигаться. Неопределенность будущего переставала быть невидимой проблемой.

Плутон запрыгнул на кровать и растянулся рядом с хозяйкой.

Роза положила книгу на матрас и рассеянно погладила освободившейся рукой своего отважного защитника. А другая рука замерла на животе на короткое и вместе с тем бесконечное мгновение, наполненное материнским восторгом с явным привкусом страха.

У нее заканчивалось время.