По всем меркам вечер за званым ужином у миссис Баскин, по мнению Розы, прошел хорошо (настолько хорошо, насколько это было возможно, когда хозяйкой дома была такая отвратительная женщина).

Но настроение Теодора намекало на обратное. Пока служанка снимала украшения с прически жены, он мерил агрессивными шагами ее спальную комнату. У ног Розы сидел Плутон; его теплое тело приятно грело ей ступни, а блестящие карие глаза настороженно следили за возбужденным метанием мужчины от одной стены к другой и обратно.

Гнетущую тишину нарушало только звяканье о столик шпилек, которые служанка явно пыталась вынуть из волос Розы, как можно быстрее. Неистовая энергия невидимым потоком вихрилась в комнате: надвигалась гроза. Буря безрассудного гнева и незаслуженных упреков.

Когда все шпильки были извлечены, Роза отпустила служанку и со вздохом обратилась к мужу:

– Я чем-то вызвала твое недовольство?

Теодор резко повернулся к ней: его гладко выбритое лицо побагровело в неодобрении:

– Ты только-только завоевала расположение миссис Баскин и уже все испортила!

Плутон, вскочив, встал между хозяйкой и хозяином.

Роза наклонилась, чтобы погладить и успокоить маленького мопса, чья шерстка в тревоге взъерошилась. Он всегда волновался, когда они с Теодором ссорились. Выпрямившись, девушка заговорилас мужем спокойным тоном, понадеявшись на то, что он рассеет беспокойство Плутона:

– Я посвящаю достаточно времени Обществу по улучшению положения бедных, для того чтобы одна маленькая шутка не лишила меня ее благоволения.

На прошедшей неделе Роза посещала это Общество почти каждый день. Район, в котором оно находилось, был ужасным: доходные дома теснились так, что создавалось ощущение, будто они норовят обрушить друг друга; уличные торговцы и какие-то странные люди постоянно окликали ее, пытаясь всучить свой товар, а в воздухе витал невообразимый смрад, определить происхождение которого Роза не смогла, да и не пожелала.

Она еще никогда не видела такой крайней, вопиющей нищеты. В газетах и книгах ей встречались упоминания о голодающих детях, но девушке прежде не доводилось лицезреть это собственными глазами. Даже сейчас ее сердце сжалось при воспоминании о бесконечных очередях людей, оказавшихся вне общества. Они приходили за одеждой, которую Роза приняла в первый раз за обноски, годившиеся только на выброс. Они приходили за едой – жидкой солянкой из всякой всячины, в которой жира было больше, чем мяса, и черствым хлебом. А еще, как выразилась миссис Эдвардс, они приходили за надеждой, хотя Роза не замечала даже ее проблеска в Уайтчепеле.

Дети обитателей этого беднейшего лондонского района были маленькими, как куклы; их кожа, казалось, прилипла к тонким конечностям, а мордашки были исхудалыми и изможденными, как у стариков, под слоем грязи и сажи. Юные спины уже ссутулил тяжелый, изнурительный труд на фабриках. У некоторых не было даже обувки. Их матери выглядели переутомленными и измученными – слишком усталыми, чтобы нянчиться со своими чадами, и потому возложившими эту задачу на плечи их старших братьев и сестер. А мужчины, которые должны были заботиться о своих семьях, делали это с выражением душераздирающей обреченности на лицах.

– Твои благотворительные дела достойны похвалы и были замечены, – признал Теодор.

Под словом «замечены» он, несомненно, подразумевал реакцию своего брата, который придирчиво наблюдал за невесткой.

– Однако твое поведение на званом ужине… – Мужчина помотал головой, и темная прядь, по обыкновению, упала ему на лоб.

Розе захотелось пригладить пальцами напомаженные и разделенные пробором волосы мужа, приладить очаровательный завиток на место – как частенько она делала в прошлом. Но вместо этого она отвернулась: предпочла смотреть на отражение Теодора в холодном стекле зеркала.

– То, что ты брякнула о причудах своей бабки, было крайне неуместно за столом, – продолжил он. – Роза, ты ненормальная?

– Я? Ненормальная? – резко развернувшись лицом к мужу, девушка скривила губы в ярости. – А может быть, тебе стоит вспомнить, что мой дед был тем, чей золотой рудник принес золотые горы нашей семье, а до этого богатства у них ничего не было? Моя бабка выросла в бедности и до конца своих дней боялась, как бы им не пришлось снова столкнуться с финансовыми трудностями.

Когда Роза замолкла, Плутон тявкнул, подкрепив ее утверждение своим собственным.

– А тебе не стоило забывать, что мисс Джейн – дочь миссис Баскин. Но ты позволила себе отвратительный комментарий, нарушив все мыслимые рамки приличий. – Голос Теодора стар резким: этот тон – авторитарный и сочившийся осуждением – он перенял недавно у брата.

Какой была бы их жизнь, будь Теодор графом?

Плутон издал тихий, гортанный рык и переступил с лапы на лапу. Роза снова наклонилась в попытке успокоить мопса.

– Я лишь хотела помочь леди Лавинии после неуважительного выпада мисс Джейн, – в последний раз погладив Плутона, Роза вскочила на ноги. – Единственный человек, заслуживающий порицания, – это мисс Джейн.

Теодор потер середину лба (как делал всегда, когда у него болела голова).

– А потом ты слишком долго пробыла в дамской комнате. Разве ты не помнишь…

– Конечно, помню, – перебила мужа Роза прежде, чем он успел погрузиться в это ужасное воспоминание.

То, над чем она посмеялась с леди Лавинией всего пару часов назад, теперь заставило ее щеки вспыхнуть от негодования.

Плутон, явно бывший в этой словесной битве на ее стороне, снова тявкнул.

– У тебя голова разболелась, – предположила Роза. – Пойди приляг. Я принесу лавандовое масло, которое тебе нравится и…

Но Теодор вновь замотал головой, непослушная прядка так и осталась лежать на его лбу.

– Я понимаю, ты мной недоволен, но когда головная боль пройдет, ты все увидишь в ином свете, – попробовала умаслить мужа Роза.

Как же она устала от этой бесконечной войны дома, от его придирок и попреков! Как тосковала по той счастливой, беззаботной поре их брака, когда они искренне наслаждались обществом друг друга.

Напряженные плечи мужчины не обмякли. А от ледяного взгляда его синих глаз у Розы все похолодело внутри.

– Ты, в самом деле, так недоволен мной? – вздохнула она. – Ты сегодня суровей обычного.

– Я прочитал письмо твоей матери, – тихо и ровно проговорил Теодор.

По телу Розы пробежала дрожь.

– Ты читаешь мою корреспонденцию? – не преминула она выказать обиду мужу, намеренно не заострив внимания на содержании того письма.

Ощутив напряжение, завибрировавшее в воздухе, Плутон ощетинился.

– Похоже, твоя мать очень довольна тем, что ты, наконец-то, станешь графиней, чего она так истово желала, – в тоне Теодора теперь появился лед, не уступающий льду в его взгляде.

– Этого хочет моя мать, а не я. – Гнев взбурлил так, что уже грозил прорвать дамбу, которую Роза возвела еще несколько месяцев тому назад – когда все это началось. – Я никогда не стремилась стать графиней. Я хотела одного: быть твоей женой. Пожелай я выйти замуж ради титула, я предпочла бы герцога. Но я выбрала тебя, Теодор Вартон.

На Розу нахлынули воспоминания – о том, как он покорил ее сердце на предновогоднем балу в 1891 году в Нью-Йорке, как дерзко сорвал ее поцелуй в полночь, когда на них никто не глядел. Как присылал ей потом – ежедневно – букеты алых роз, пока она не согласилась увидеться с ним снова. Как серьезно предложил ей руку и сердце и как искренне пообещал сделать ее счастливой.

– Я выбрала тебя, я захотела стать твоей женой, – повторила Роза срывающимся голосом.

Гнев Теодора вроде притупился; взгляд его смягчился. Но не успела искра надежды разгореться в ее груди, как муж опять переменился в лице: оно снова стало суровым и непреклонным.

– Сейчас у нас другая жизнь, Роза, – провел ладонью по волосам Теодор, не тронув прядки на лбу. – Мы должны соответствовать ожиданиям, которые на нас возлагаются. У нас есть обязанности и обязательства. Тебе следует понять это. И стать лучше. – Он ворвался в свою комнату и громко хлопнул дверью. А в следующий миг Роза услышала щелчок запираемого замка.

Плутон проводил хозяина рычанием.

А для Розы эта запертая дверь стала символичной.

Да, их жизнь теперь была другой.

Но ей не следовало с этим смиряться.

Отец вернул бы ее обратно в Америку в мгновение ока, если бы прознал о глубине ее страданий. Но Роза стойко хранила их в тайне – неспособная предать Теодора и ту жизнь, счастливую и радостную, что у них когда-то была.

Чем сильнее ей хотелось убежать от нынешней несчастной жизни, тем больше ей хотелось, чтобы их отношения с мужем наладились и все стало по-прежнему. Кончики ее пальцев коснулись живота. Он еще не начал расти. Но уже скоро всем предстояло заметить, что в ее чреве живет и развивается их ребенок.

Нет, Роза еще была не готова оставить надежду.