Тихонько одергиваю платье, которое прилипает к бедрам, и надеюсь, что Кай не заметит. С каких пор меня начало волновать, что подумает Кай?
В любой другой вечер я бы разглядывала каждое лицо на площади. Обратила бы внимание на аромат острой жареной свинины, доносящийся с другой стороны улицы, и на детей, покупающих бабл-ти[72] в ярких цветных палатках уличных торговцев. Я бы высказалась по поводу красного зарева, которое портит панораму Шанхая и от которого непременно нужно как-то избавляться, но сегодня я ничего подобного не делаю. Вместо этого я проклинаю влажную ночь и ругаю себя за неподходящий выбор одежды.
– Куда ты меня ведешь? – спрашиваю я. – И почему так оделся?
Когда мы встретились внизу, Кай выглядел совсем по-другому. Теперь на нем джинсы и белая футболка, а блестящие черные волосы закрыты бейсболкой «Нью-Йорк Янкис»[73]. Совсем не похоже на его обычные классические брюки и галстук.
– Я же говорил тебе, в этом месте отец нас не найдет! – игриво отвечает Кай и улыбается, прищуриваясь. – Сегодня я американец – только для тебя!
– Спасибо. Одежда все меняет. Я и правда не приняла бы тебя за китайца.
– Отлично, потому что я бы не принял тебя за американку, – беспечно говорит он и берет меня за руку.
В его словах есть доля правды, и это меня ошеломляет, но я отвлекаюсь на его ладонь в моей руке и не в состоянии ясно мыслить. Я уже и не знаю, кто я на самом деле.
Я только знаю, что ладонь Кая горячая и липкая от жары, а еще сильная, и с ней я чувствую себя в безопасности. И держусь за нее.
Мы идем по набережной, глядя на противоположный берег. В небе вместо звезд горит реклама, среди которой мигает и эмблема «Чайна дженерейшн». И каждая вспышка напоминает мне, в насколько разных мирах мы живем.
– Сюда, – говорит Кай, когда мы переходим улицу, и кивает на темный и грязный переулок. Из тех, что преследуют меня во сне.
Мы останавливаемся перед двумя подростками, сидящими на корточках. Тротуар перед ними усыпан шелухой от семечек и окурками. Я замечаю маленькую стеклянную раздвижную дверь, к которой ведут несколько ступенек в бетонной стене. Из приоткрытой двери просачиваются резкие запахи дыма, масла и перца чили, вызывая у меня кашель.
– Пришли! – Кай смотрит на стеклянную дверь и показывает на красные китайские иероглифы, наклеенные на нее. – «Счастливая лапша».
Рядом с китайским названием висит перевод на английский, написанный с орфографическими ошибками.
– Ты прав! – смеюсь я. – Твой отец ни за что на свете сюда не зайдет!
В лапшичной почти пусто. В маленькой комнате расставлены разноцветные столики и стулья из пластика. Трое краснолицых мужчин в дальнем углу курят. Они уже поели, но бутылка байцзю перед ними еще наполовину полная. Они разговаривают так громко, что, похоже, вовсе нас не замечают.
– Как ты нашел это место? – спрашиваю я.
После Прэтта меня подобная дыра ничуть не беспокоит – но как сюда занесло Кая?
– Это самый большой секрет Шанхая! – отвечает он. – Здесь лучшая в городе жареная лапша.
– Стало быть, никто не заставлял тебя прийти сюда? – ехидничаю я, вспоминая изысканные рестораны, где обычно ужинает Кай. Там возле его столика выстраиваются многочисленные официанты, готовые выполнить любое желание клиента, словно обслуживают наследного принца. Здесь нам повезет, если мы не подхватим кишечную палочку.
– Феникс, я не мой отец. – Лицо Кая становится серьезным. – Для меня есть вещи важнее денег. Я думал, что уже доказал тебе это.
Он крепче сжимает мою ладонь и смотрит на меня тем же взглядом, который я видела, когда наблюдала за его поединком с наставниками, – расчетливым, решительным, уверенным в себе.
Маленькая китаянка в красном фартуке, вытирающая столы, поднимает на нас глаза. Из кухни выходит мужчина в белых одеждах повара и со шваброй в руках. Лапшичная уже закрывается, но, оглядев нас с головы до ног, нам все равно машут рукой, приглашая войти.
Возле кассы стоит золотая статуэтка кошки, которая механически машет лапкой, приманивая духов богатства. Интересно, может ли она почувствовать, кто находится рядом со мной?
Мы идем по гладкой белой плитке, выбираем столик и садимся. Стены голые, если не считать китайского иероглифа «фу» – благословение, – висящего на каждой стене.
– Сегодня слишком жарко! – жалуюсь я, обмахивая шею, чтобы волосы не прилипали.
– Я мало что знаю о девчонках, но сколько с тобой знаком, на твоем запястье всегда есть резинка для волос, а ты ее ни разу не использовала. А ведь могла бы убрать волосы с шеи, и стало бы гораздо прохладнее.
Вот как Каю удается заметить то, чего не замечают другие, – например, резинку для волос, которая никогда не используется? И если он увидит мой шрам, то наверняка начнет задавать вопросы.
– Нет уж, – пожимаю плечами я. – Я предпочитаю носить волосы распущенными.
Меню лежит под пластиковой скатертью.
– Удобно! – говорю я и вытираю салфеткой пятна со стола, чтобы прочитать меню.
Я выбираю цин тан мянь[74] с тофу, а Кай – чао мянь[75] с говядиной. Мы подзываем официантку.
За соседним столиком чавкают, поедая лапшу, мальчик с мамой, но останавливаются на целую минуту, чтобы поглазеть на нас.
– Лаовай, – произносит мама, уверенная, что я не понимаю по-китайски. – Белые не умеют пользоваться палочками.
Выражение на ее лице заметно меняется, когда она слышит, как я заказываю лапшу на шанхайском наречии. Когда нам приносят заказанную еду, женщина продолжает критиковать мое умение есть палочками и мой выбор традиционного китайского платья.
– Вот видишь, Кай, твоя бейсболка и мое платье ничего не меняют, – говорю я, допивая бульон. – Мы те, кто мы есть.
– Мы те, кем себя считаем. А не те, кем нас считают. – Он снимает бейсболку и проводит рукой по волосам.
– Я уже понятия не имею, кем себя считать.
– Солнце и луна тоже очень разные, но оба приносят в мир свет, согласна? Послушай, я знаю, что с тобой происходит что-то еще. Я это чувствую. Ты занята чем-то, помимо всего этого, связанного с Азиатским банком. Я хочу тебе помочь, но сначала ты должна сделать кое-что.
– Что именно? Научиться драться, как ты? – спрашиваю я. – Мне не нужно оружие, чтобы выиграть эту схватку. У меня есть все необходимое.
– Нет, не драться. Ты уже научилась выживать. Этого я не мог не заметить. – Его взгляд становится нежным, и Кай опять берет меня за руку. – Пора выучить новый урок.
– Да неужели? – Я вытягиваю свою ладонь из его руки.
– Да. Открываться. Впускать людей в сердце. Довериться мне.
Он снова пытается взять мою руку, но я отдергиваю ее. Кай пристально смотрит на меня:
– Если ты ничего не будешь говорить, то как я смогу тебя узнать? Помочь тебе?
Горло перехватывает. Его слова вполне разумны. Даже Ред говорил мне, что я должна этому научиться. Но я не могу. Я слишком крепко держу свое сердце в руках. И боюсь, что если выпущу его на волю, то совсем расклеюсь. Сейчас я не могу себе это позволить.
– Ты уже помогаешь мне, – говорю я.
– Я не про экономику. Я про тебя.
– Ты знаешь достаточно, – слабо возражаю я.
– Что вообще происходит? В один прекрасный день ты возникаешь из ниоткуда. Прекрасно разбираешься в математике и управляешь компанией моего отца? Потом каким-то образом обнаруживаешь приближение Великой депрессии раньше всех экспертов. И ты любишь старые здания, поэтому покупаешь фабрику отца. Добавим к этому еще тот вечер в порту – который, конечно же, был случайностью. – Кай качает головой. – После всего этого я так и не знаю, кто ты, откуда… и как долго останешься здесь после того, как закончишь то, что ты, по твоим словам, не планируешь. Вот что я хотел бы от тебя услышать.
– И зачем мне это тебе рассказывать? – спрашиваю я.
– Я стараюсь с тобой подружиться. Разве ты не видишь? Насколько я вижу, тебе больше не с кем поделиться. Других друзей у тебя нет.
Меня словно под дых ударили. Грустно, но верно. У меня нет друзей. Но разве Кай мне настоящий друг? Часть меня хочет в это верить, а другая часть предупреждает, что следует защищаться от возможной боли. Мой папа говорил, что любит меня, но я не могла ему доверять. Тогда с чего бы давать такой шанс Каю? Нормальные люди меня не поймут.
Эх, вот если бы числа могли описывать чувства… но они не могут.
Ред советовал следовать зову сердца, а не уму. Говорил, что числа меня научат. Но сейчас числа молчат.
Ред говорил, что я должна буду сделать шаг к новому началу, а это требует доверия. Но от вычислений кружится голова, а когда я смотрю на Кая, числа исчезают где-то вокруг его глаз. Я несколько раз моргаю, и они возвращаются, но это пугает меня еще больше. Похоже, я перенервничала, а присутствие Кая усугубляет мое состояние.
Может быть, я расскажу ему потом. Не сейчас. Сейчас мне нужно отсюда сбежать.
– Спасибо за ужин. – Я встаю. – Я пройдусь до дома пешком.
Кай тянется к моей руке, но я ее отдергиваю.
– Послушай, я вовсе не хотел тебя расстроить, – извиняется он. – Я просто хочу стать твоим другом. Давай я отвезу тебя домой.
– Нет. Я предпочитаю побыть наедине с собой, – отказываюсь я вопреки своей интуиции. – Увидимся завтра. Цзай цзянь![76]
Выйдя на улицу, я спотыкаюсь и опрокидываю тазик с окурками. В нос бьет затхлый запах сигаретного дыма.
Я покидаю лапшичную сама не своя. Я знаю, что Кай прав.
Вот ведь дурочка! Почему у меня рот на замке? Я помогаю другим, хотя не могу помочь даже самой себе. Я бы уже сдалась при виде того, как мир рушится вокруг меня, если бы не тот самый крохотный шанс на успех вопреки всему.
Простое уравнение показывает, что риск, даже если он небольшой, стоит за каждым значительным изменением и является важной частью успеха в безнадежной ситуации. Если я сделаю этот шаг, то смогу измениться – и мир тоже сможет. Открыться Каю – это и есть тот самый небольшой риск, и я только что упустила свой шанс.
Эмоции сносят мне крышу как ураган. Ускоряю шаг. Домой идти не хочется. Нужно привести мысли в порядок. Хочу исправить свои ошибки. На следующем перекрестке я осознаю, где нахожусь. И что сегодня пятница.
Может быть, мне еще удастся провести сегодняшний вечер с пользой.
Направляюсь в сторону Золотой аллеи.