В каждом веке случается несколько поворотных моментов, про которые можно сказать, что они действительно изменили ход истории – и дальше человечество двинулось в новом направлении, к новым горизонтам. Таким было утро 28 июня 1914 года, когда Гаврило Принцип сделал шаг вперед из толпы, чтобы выстрелить в эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево, ввергнув Европу в кровавую бойню Первой мировой войны. Таким был и зимний день 1942 года в Чикаго, когда Энрико Ферми запустил первый ядерный реактор.

Не менее важную роль в истории уходящего XX века сыграл и момент, наступивший за несколько секунд до полуночи между 14 и 15 августа 1947 года: в резиденции вице-короля в Нью-Дели пополз по флагштоку вниз британский штандарт с орденом Звезды Индии. Спуск некогда гордо реявшего знамени означал нечто гораздо большее, чем конец британского мира и независимость для 400 миллионов человек – пятой части тогдашнего населения земного шара. Эта церемония возвещала конец эры империализма – четырех с половиной столетий, когда на всей планете заправляли белые европейцы-христиане. В ту ночь зарождался иной мир – мир, способный преодолеть порог нового тысячелетия; мир пробуждающихся народов и континентов, новых и зачастую взаимоисключающих мечтаний и стремлений.

То была настоящая высокая драма, и что за действующие лица оказались в ту ночь в центре событий! Адмирал Луис Маунтбеттен, граф Бирманский, последний вице-король, командированный в Дели, чтобы отказаться от величайшего сокровища Британской империи, заложенной его прабабкой, королевой Викторией. Джавахарлал Неру – человек безупречного вкуса, воспитания и глубокого ума, которому суждено было стать первым лидером мятежного третьего мира. Мухаммад Али Джинна – строгий, холодный, изысканно вежливый, но готовый любой ценой выгрызть из распадающейся империи независимое исламское государство (и ежевечерне запивающий свои старания запретным виски с содовой).

Над всеми участниками этих событий возвышалась фигура Мохандаса Карамчанда Ганди, Махатмы (то есть “великой души”), хрупкого проповедника ненасилия. Человека, который ускорил распад империи, где никогда не садилось солнце, просто подставив другую щеку. Телевидение еще не изобрели, радио было редкостью, подавляющая масса жителей Индии были неграмотны, но Ганди умудрялся достучаться до сердец всей нации с помощью самых простых поступков. Когда историки и издатели станут выбирать главную фигуру XX века, его имя явно окажется в первых строках списка.

Действие разворачивалось на фоне двух разительно не похожих друг на друга Индий. С одной стороны – Индия имперских легенд, пришедших этой ночью к развязке: край бенгальских уланов и разряженных махараджей, охоты на тигров и игры в поло на зеленых майданах, раззолоченных королевских слонов, спесивых мемсахиб и амбициозных госслужащих, всегда являвшихся к ужину при полном параде, даже когда стол накрывался среди девственных джунглей. С другой – нарождающаяся Индия, чья официальная история начнется с наступлением зари: страна, терзаемая голодом и ненавистью, которой предстояло силком затащить в индустриальную современность бесчисленное множество народностей, культур, языков и религий.

Таков был заманчивый и каверзный сюжет, изначально сподвигнувший нас на написание книги “Свобода приходит в полночь”. Она вышла в 1975 году и была встречена самым лестным для авторов образом, снискала популярность у публики и похвалу у рецензентов. По утверждению Джона Брайли, на ней в значительной мере был основан его оскароносный сценарий для фильма Ричарда Аттенборо о Ганди. Книга стала бестселлером в Европе, США и Латинской Америке, но главное – и в Индии. Она была переведена на все языки и диалекты субконтинента, на которых в принципе издаются книги: прежде подобной чести удостаивались лишь авторы калибра Чарльза Диккенса и Виктора Гюго. Не менее лестным – хоть и менее легальным – комплиментом мы сочли появление 34 пиратских изданий. Правда, в Пакистане сконфуженное правительство книгу запретило. Почему? В ней показано, что основателю исламской нации не чужды были человеческие слабости в виде поедания бекона с утренней яичницей.

Для юбилейного издания, подготовленного в честь 50-летней годовщины независимости Пакистана и Индии, мы перечитали текст, но обнаружили, что в нем мало что требует радикального пересмотра или переделки. Однако нам показалось, что за полстолетия, прошедшие с тех событий, о некоторых поворотах сюжета стало известно больше. Ради того чтобы добавить новые детали, мы вернулись к записям тридцати с лишним часов интервью с лордом Маунтбеттеном и другими свидетелями описанных событий, на которых прежде всего основан наш текст.

Противоречия между Индией и Пакистаном, сопровождавшие обретение независимости, спустя пятьдесят лет отнюдь не исчезли. Теперь у обеих стран есть ядерное оружие, которое они готовы применять в случае агрессии, так что субконтинент грозит стать одной из самых горячих точек на планете. Оба государства то и дело обвиняют друг друга в разжигании терроризма: Индия усматривает руку Пакистана в действиях кашмирских партизан, а Пакистан считает, что подстрекательство Индии привело к беспорядкам на улицах Карачи и городов Панджаба.

Основным камнем преткновения служит райская Кашмирская долина, где преимущественно мусульманское население живет при индийском режиме, который все более резко закручивает гайки. Организация Объединенных Наций неоднократно призывала решить судьбу региона всенародным референдумом. Понятно, что в таком случае преобладающее большинство выберет независимость или присоединение к Пакистану. Непримиримость противоречий, однако, в том, что любое индийское правительство, которое даже теоретически допустит вероятность одного из этих сценариев, рискует обрушить на мусульман всей остальной страны ярость воинствующих индуистов, а сам Кашмир захлестнет небывалая волна кровопролития.

В том, что Кашмир присоединился не к Пакистану, а к Индии, большинство пакистанцев винит лично лорда Маунтбеттена. Это несправедливо и неверно. Как раз Маунтбеттен, вероятно, ближе, чем кто-либо, подошел к мирному решению проблемы. Он с немалыми трудностями добился от индийского политического руководства – Валлабхаи Пателя и Джавахарлала Неру – обещания поддержать решение кашмирского махараджи Хари Сингха (между прочим, индуиста) присоединиться к Пакистану (по договору о передаче власти правители индийских княжеств имели право выбора между Индией и Пакистаном с учетом мнения большинства своих подданных).

Добившись согласия, Маунтбеттен за несколько дней до 15 августа отправился в Шринагар, чтобы убедить теперь уже Сингха войти в состав Пакистана. Он изложил махарадже свои доводы, сидя в княжеском джипе по дороге к реке Трика, куда правитель Кашмира пригласил его на ловлю форели.

“Хари Сингх, выслушайте меня, – сказал британский посланник. – Правительство будущего Индийского союза уполномочило меня сообщить, что, если вы с большинством вашего мусульманского населения решите присоединиться к Пакистану, такое решение встретит понимание и поддержку”.

Сингх отказался. Он заявил Маунтбеттену, что желает стать главой независимого государства. “Идиот”, – подумал вице-король. Вслух он сказал: “Вы не сможете сохранить независимость. Вы окружены со всех сторон. У вас огромная территория и небольшое население. Ваша позиция неминуемо приведет к противостоянию между Индией и Пакистаном. Ваши ближайшие соседи немедленно начнут точить на вас ножи. В итоге княжество превратится в поле боя, вы потеряете и трон, и даже жизнь, если не прислушаетесь к голосу разума”.

Но Сингх продолжал стоять на своем. Он даже отказался дать Маунтбеттену официальную аудиенцию. Срок объявления независимости наступил и миновал, а Хари Сингх все колебался, и судьба Кашмира оставалась нерешенной. Когда осенью того года на столицу княжества, Шринагар, напали засланные и вооруженные пакистанцами воинственные племена, Сингх в панике послал за помощью в Нью-Дели. И вот тогда уже Маунтбеттен, занявший пост генерал-губернатора новообразованного Индийского союза, сообщил Неру, что он не имеет права отправлять индийские войска на защиту Кашмира, пока махараджа не согласится присоединиться к Индии. В Шринагар в срочном порядке был отправлен эмиссар с актом присоединения, Сингх спешно подписал его – и индийские войска по воздуху перебросили в Кашмир. Там они остаются до сих пор, и проблема, возникшая в тот осенний день, по-прежнему отравляет отношения между Индией и Пакистаном.

Многие читатели нашей книги отмечали, что мы обошли вниманием упорные слухи о романе леди Эдвины Маунтбеттен с Джавахарлалом Неру. Это было сознательное решение. Отношения между леди Маунтбеттен и Неру были действительно очень близкими, но никаких доказательств того, что их связь не была чисто платонической, не предъявлялось ни тогда, ни позднее. Родная сестра Неру, Виджая Лакшми Пандит, призналась нам в разговоре, не имевшем никакого отношения к предполагаемой связи с леди Эдвиной, что ее брат под конец своего брака страдал от импотенции. Это привело к разводу и мучило Неру до конца жизни. Учитывая важность мужской сексуальности в тогдашнем индийском обществе, вряд ли можно предположить, что родная сестра стала бы лгать о таких вещах, когда речь шла о ее любимом брате. Наконец, камердинер, прислуживавший Неру в его официальной резиденции, когда ее (дважды) навещала леди Маунтбеттен, не обнаружил никаких следов того, что хозяин и его гостья ночевали в одной спальне.

Лорд Маунтбеттен, в свою очередь, отмечал, что обсуждал с женой ход своих переговоров с индийским руководством и даже периодически обращался к ней, чтобы, минуя установленные каналы, передать Неру то, что не могло быть сообщено обычным путем.

С тех пор как “Свобода приходит в полночь” вышла из печати, нас не раз упрекали в пристрастном отношении к Маунтбеттену. Каемся, грешны. В адрес последнего вице-короля высказывалось две основных претензии: что в августе 1947 года он слишком поспешил передать все бразды правления Индии и Пакистану – и что он предпринял недостаточно усилий ради предотвращения чудовищной бойни, которая за этим последовала.

Никто, конечно, не узнает, сколько именно человек погибло в те страшные недели. Маунтбеттен считал, что их было 250 тысяч, но эта оценка, скорее всего, занижена. Большая часть историков сходится на цифре в полмиллиона, хотя некоторые считают, что вернее говорить о двух миллионах.

Но сколько бы жизней ни унесла эта страшная трагедия, никто – за единственным исключением – не мог предугадать ее масштаба. Во время работы над текстом мы изучили еженедельные отчеты, которые подавали вице-королю губернаторы индийских провинций. Это были люди калибра сэра Эвана Дженкинса в Панджабе и сэра Олафа Каро в Северо-Западной пограничной провинции – лучшие из лучших в британской колониальной администрации, ее элита. Их рекомендации были адресованы человеку, чей опыт управления Индией насчитывал месяцы, а не годы. Но ни в одном из этих рапортов не было ни намека на возможную вспышку кровопролития, хоть сколько-нибудь сопоставимую по масштабам с событиями, последовавшими за разделом страны.

Политическое руководство Индии и Пакистана – Неру, Патель, Джинна и Лиакат Али Хан – в один голос убеждало Маунтбеттена, что чем скорее он передаст бразды правления в их руки, тем лучше. Эти люди занимались агитацией годами и давно готовились прийти к власти; ничто не могло заставить их отложить вступление в эту власть. Что бы ни подсказывало им чутье, в тех разговорах с Маунтбеттеном, о которых сохранились свидетельства, они преуменьшали опасности грядущего раздела Индии и, наоборот, преувеличивали свою способность справиться с любыми осложнениями. Лишь один голос предвещал масштабы грядущей гибельной катастрофы. То был голос Ганди. Но к середине лета 1947 года к проповеди ненасилия никто уже не прислушивался.

“Случилось то, чего никто не мог предсказать: спонтанная, резкая реакция, – признавался нам Маунтбеттен. – Никто не предполагал, что миллионы людей снимутся с места и перейдут на другую сторону. Никто!”

Мы спросили, как бы он поступил, если бы кто-то из наделенных авторитетом современников выдвинул такой прогноз.

Он ответил: “Я поступил бы точно так же. У меня не было выбора. Но я собрал бы все руководство и сказал бы им: «Вот такая у нас проблема. Что будем делать?» Я мог бы заявить, что в таком случае передача власти отменяется, но они бы ни за что не согласились”.

Задним числом отдельные авторы утверждают, что Маунтбеттену и лидерам двух новых государств следовало подождать и не предавать огласке выводы комиссии сэра Сирила Рэдклиффа, которая должна была разграничить Индию и Пакистан. Тогда миллионы людей – по крайней мере до поры до времени – остались бы на своих местах. Возможно. А может быть, неопределенность еще больше обострила бы и без того взрывоопасную ситуацию и пролилось бы еще больше крови.

Одной важнейшей вещи Маунтбеттен летом 1947 года не знал, а мы выяснили только в процессе работы: Джинна уже умирал от туберкулеза, и врачи, с которыми мы пообщались, давали ему не больше полугода. Вот если бы это стало известно заблаговременно, Маунтбеттен все-таки действовал бы иначе. Именно Джинна больше всего сопротивлялся его попыткам сохранить единство страны. Знай Маунтбеттен, что Джинна при смерти, он (по собственному признанию) попытался бы затянуть дело и дождаться кончины оппонента. Тогда, возможно, никакого независимого Пакистана бы так и не появилось.

Что касается обвинения в излишней торопливости, тут не следует забывать: именно такую задачу поставил перед ним Клемент Эттли, предлагая пост вице-короля в январе 1947 года. Они оба знали, что от британской власти в Индии осталась одна пустая оболочка. Индийская гражданская служба, некогда гордость империи, за время войны пришла в упадок, а индийские призывники в английской армии стремились умирать за сохранение британской власти ничуть не больше, чем русские призывники – за сохранение Чечни в составе Российской Федерации. Маунтбеттена преследовал кошмар Дня прямого действия, устроенного Мусульманской лигой в Калькутте, где за трое суток погибло 26 тысяч индуистов. Еще одной катастрофы подобных масштабов британская власть 1947 года могла и не выдержать. Так что главной заботой Маунтбеттена было как можно скорее передать управление и ответственность за охрану правопорядка в руки самих индийцев. Выбор был обусловлен абсолютно националистическим представлением о приоритетах, но ничего не попишешь: таково было желание людей, отправивших его в Индию.

Индийских читателей возмутила фраза из главы 13 (“Наши люди сошли с ума”). Вероятно, следует ее прокомментировать. Речь шла о том, как в самые страшные дни после раздела Индии, 6 сентября 1947 года, Маунтбеттен, вернувшись из Шимлы в сотрясаемую братоубийственной резней страну, пригласил на совещание Неру и Пателя. Оба политика, по его словам, выглядели “как пара наказанных школьников”.

Безусловно, эту фразу можно назвать неудачной и недостаточно уважительной. Однако именно так Маунтбеттен выразился под запись во время нашего интервью. Неделю спустя, продолжая разговор, он описывал ситуацию примерно в тех же выражениях: оба деятеля выглядели “как школьники, они были совершенно ошарашены, они толком даже не понимали, что произошло”.

Последний вице-король читал наш текст перед публикацией и никак не прокомментировал эту фразу, и даже после того, как на нее обрушился шквал критики со стороны индийских читателей, не попросил нас ее убрать. Следовало ли авторам вырезать его слова, сколь угодно необдуманные? Работая над первым изданием, мы решили, что так поступать не стоит, и до сих пор в этом уверены.

В годы, последовавшие за выходом первого издания, мы оба продолжали близко общаться с лордом Маунтбеттеном. Он радовался, что книгу хорошо приняли, подарил по экземпляру королеве, принцу Чарльзу, которого очень ценил, и премьер-министру Гарольду Уилсону, и каждому из получателей настоятельно рекомендовал на время отложить дела и ознакомиться с текстом.

В собственном архиве Маунтбеттена в его имении Броудлендс стояли аккуратные ряды несгораемых шкафов со всевозможными документами о его жизни – от приглашений на крестины до меню последнего официального ужина с его участием. Он намеревался отдать этот архив в полное распоряжение будущему автору, который захочет составить его биографию, при условии, что доходы от продаж будут поделены с его внуками. На протяжении нашей совместной работы он несколько раз скептически высказывался по поводу выбора биографа. Это все равно что самолично закопать себя в могилу, утверждал он. Вообразите наше изумление, когда где-то за год до смерти граф объявил в своей иронически-повелительной манере: “Я решил, что мою биографию будете писать вы!”

“Лорд Луис, – запротестовали мы, – вы один из самых славных деятелей Британии за последнее столетие. Если вы доверите свою биографию американцу и французу, в правящих кругах это будет расценено как государственная измена”.

Маунтбеттен фыркнул и сообщил, что наш ответ лишний раз доказывает, сколь мало мы понимаем британский истеблишмент – который сам он, надо признать, ни во что не ставил. Спустя несколько месяцев он вернулся к этому разговору. Его зять, лорд Джон Бреберн, хранитель архива, полностью поддерживал нашу позицию. Со вздохом облегчения мы предложили кандидатуру Хью Томаса, который в тот момент занимал королевскую кафедру истории в Оксфорде, однако сам герой явно склонялся к своему изначальному варианту. Он погиб прежде, чем вопрос был окончательно решен. Выбор официального биографа достался его зятю – и тот остановился на кандидатуре Филипа Зиглера, редактора нашей книги.

Мало кто знал, что под конец жизни у Маунтбеттена начались проблемы с сердцем. Дочери и лечащий врач уговаривали его разгрузить расписание и умерить рабочий пыл. Но редко когда благоразумные советы игнорировались с большим упорством.

Принимая нас у себя в лондонской квартире на Киннертон-стрит, он несколько раз заводил разговор о смерти. Его особенно занимала смерть Ганди, поскольку, по мнению нашего собеседника, после смерти Махатма добился того, чего не мог достичь при жизни, – разорвал порочный круг насилия в Индии. Его смерть получила значение и масштаб, какой мало кому даруется судьбой. Он не договаривал до конца, но было понятно, что и для себя он желает подобной кончины, надеясь придать смысл и достоинство последней главе своей жизни.

В августе 1978 года, как и каждое лето, он собирался провести отпуск с семьей в замке Классибон, в Ирландии. Перед отъездом он созванивался с одним из авторов этой книги. “Аккуратнее там, – предупредил автор своего героя. – Уж больно соблазнительной мишенью вы кажетесь для ИРА”.

“Дорогой Ларри, – ответил герой автору. – Сразу видно, что вы совсем не разбираетесь в проблеме. Ирландцы в курсе моей позиции по ирландскому вопросу. Мне ничего не грозит”.

Спустя несколько дней его катер, выходящий из гавани, взорвали террористы из ИРА. Вместе с ним погибли свекровь его дочери и мальчик[1].

Он не мог бы испытать ничего, кроме презрения, по отношению к людям, которые не гнушаются убийством пожилой женщины и ребенка. Что до него самого, то он почти сразу погиб в волнах безбрежного моря, которое столь много значило в его судьбе, а прежде – в судьбе его отца. Если бы его кончина внушила хоть каплю мудрости республиканцам и лоялистам, истреблявшим друг друга в Северной Ирландии, он наверняка счел бы ее достойным финалом, возможно, даже сопоставимым со смертью Махатмы Ганди, которым он так восхищался.

Пока мы работали над книгой, он часто говорил: “Разве смеем мы винить индуистов и мусульман за резню в Индии, когда в Северной Ирландии такие же люди, как мы, почитающие того же Христа Спасителя, продолжают убивать друг друга?”

Увы, спустя почти два десятилетия после смерти Маунтбеттена его собственная жертва и все последующие так и не смогли внушить жителям Северной Ирландии хотя бы тень той мудрости, которую Ганди завещал своим соотечественникам.

Ларри Коллинз

Доминик Лапьер

декабрь 1996