Памяти Ларри Коллинза

Наше с Ларри Коллинзом литературное приключение, которое вылилось в книгу “Свобода приходит в полночь”, началось в Париже, за ужином у моего бывшего редактора из “Пари Матч”. Мы уже добрались до сыра, когда Раймон Картье решил поинтересоваться, над чем мы работаем. Мы с Ларри тогда только закончили “О Иерусалим!” – циклопический труд о появлении Государства Израиль, – и долгие месяцы напряженного труда нас порядком вымотали. “Сам понимаешь, не так много на свете сюжетов, которым стоит посвятить четыре года жизни, – ответил я. – А что, есть идеи?”

Картье нахмурился и наклонился ко мне, как будто собирался доверить какую-то тайну. “Доминик, дорогой. В твоем возрасте я ездил в богом забытую деревню – брать интервью у полуголого индийского патриарха, который поставил на колени могущественную империю. Его звали Мохандас Ганди. Почему бы вам с Ларри Коллинзом не рассказать, как этот человек заставил британскую империю уйти из Индии, где к тому моменту проживала пятая часть населения всего земного шара? Дело происходило в 1947 году, это меньше четверти века назад. Многие из участников тех невероятных событий наверняка еще живы, ты сможешь до них добраться. Тут налицо все элементы классической драмы с совершенно невероятными персонажами. На твоем месте я бы приступил уже сегодня!”

Спустя пару дней мы с Ларри уже были в Лондоне и обедали с лордом Маунтбеттеном – последним оставшимся в живых героем этой классической трагедии.

И что это был за персонаж! По манере разговора ему никак невозможно было дать его семидесяти двух лет. Высокий, худой, гибкий, как кошка; голубые глаза искрятся озорным блеском и любопытством. В этом ровеснике века, прожившем несколько совершенно разных жизней, не было ни грамма чопорности и спеси. Его легко было представить в разгар игры в поло, или в увешанном орденами и медалями парадном мундире первого лорда Адмиралтейства, или в фуражке главнокомандующего союзными силами в Азии с увитым дубовыми листьями козырьком, или на вице-королевском троне в Индии.

Маунтбеттен пришел от нашей идеи в восторг. Он переживал, что на родине так и не оценили его деколонизаторские усилия по заслугам, зато неизменно проклинали за то, что свою задачу он выполнил слишком быстро. Ему казалось, что обвинения несправедливы и незаслуженны. В конце концов, он ведь помог стране унести ноги из индийской передряги, не пролив ни капли британской крови, и тем самым спас Англию от одной из тех колониальных войн, в которых позднее увязнет Франция. Он поддержал нашу затею еще и потому, что оказался поклонником одной из наших предыдущих книжек: “Я читал «Горит ли Париж?» раза четыре. Вот так и надо писать об исторических событиях!”

Сразу после обеда он на своем “ягуаре” домчал нас до поместья Броудлендс в Южной Англии, недалеко от деревни Ромзи. Именно в этом великолепном имении, под сенью столетних дубов, он и проводил большую часть времени после отставки. Его рабочий стол был завален письмами – по большей части из Индии или Пакистана: послания от чужих людей, верных друзей или бывших слуг, которым он уже четверть века продолжал регулярно высылать деньги. В уютном кабинете, обставленном мебелью викторианских времен, с мягкими коврами и портьерами, компанию ему составляли только черный лабрадор Дьюна и кошка Мисту. Кругом стояли фотографии в серебряных рамках: родня, снимки из поездок, портреты великих – память о насыщенной жизни. Портрет Елизаветы II, подписанный: “Дядюшке Дики”. Махатма Ганди в набедренной повязке между лордом Луисом и его женой Эдвиной – в те времена, когда они были вице-королевской четой в Индии; Маунтбеттены в свадебном путешествии в Голливуде, с друзьями – Чарли Чаплином, Мэри Пикфорд, Дугласом Фэрбенксом. Но самым удивительным местом в доме оказался подвал, который хозяин демонстрировал с нескрываемой гордостью. В этих подземных коридорах он хранил рабочие бумаги и личные записи за всю свою жизнь. У нас с Ларри уже руки чесались приступить к самой масштабной, по всей вероятности, затее за время существования нашего литературного дуэта, и нам открылась подлинная сокровищница. Эти бумаги и сувениры хранили память не только о перипетиях деколонизации, но и об истории целого века.

Маунтбеттен выдвинул ящик наугад. Внутри лежала связка пожелтевших писем. Первое было подписано Николаем II: русский император приглашал своего юного племянника Луиса провести лето 1914 года с кузинами и кузеном на императорской яхте в Петербурге. Спустя пятьдесят восемь лет голубые глаза, смущавшие покой многих красавиц, заметно оживились. “Я был влюблен в великую княжну Марию: казалось, будто она сошла с портрета Гейнсборо”, – признался Маунтбеттен.

Дальше: “Виктория, Божьей милостью королева Соединенного королевства Великобритании и Ирландии, защитница веры, императрица Индии” извещала о рождении правнука, Луиса Фрэнсиса Альберта Виктора Николаса Баттенбергского, 25 июня 1900 года. Веку только-только исполнилось полгода. Королева Виктория владычествовала над самой грандиозной колониальной империей в истории человечества, которую этому новорожденному спустя полстолетия придется разрушить. Над колыбелью сияла улыбками венценосная родня: свойственниками новорожденного потомка Карла Великого по прямой линии числились кайзер Вильгельм II, Альфонс XIII Испанский, Фердинанд I Румынский, Густав VI Шведский, Константин I Греческий, Хокон VII Норвежский, Александр I Югославский. Европейские кризисы были для него семейными делами.

Второй ящик: пачка старых конвертов, исписанных карандашом.

“Знаете, чьи это каракули? – улыбнулся хозяин дома. – Ганди! По понедельникам старина Махатма соблюдал обет молчания, и тогда все, что он имел мне сообщить, писалось огрызком карандаша на обороте конверта. По крайней мере по понедельникам, слава богу, я мог не опасаться, что непредсказуемый Махатма сделает какое-нибудь неожиданное заявление в дверях моего кабинета”.

Мы приезжали в Броудлендс еще девятнадцать раз – и неизменно получали огромное удовольствие. Маунтбеттен был наделен феноменальной памятью: он помнил, какого цвета роза красовалась в петлице у Неру во время того или иного события и какие сигареты курил, не переставая, основатель Пакистана Мухаммад Али Джинна. Но главное наше везение заключалось в том, что каждое событие тех судьбоносных недель накануне обретения Индией независимости было тщательно записано и аккуратно заархивировано на стеллажах в подвале поместья Броудлендс. Ни один визит, ни одно решение, ни одна демонстрация и ни один телефонный разговор не оставались без отчета, который Маунтбеттен тут же диктовал одному из своих бесчисленных секретарей. Эти записи были настолько точны и подробны, что мы могли представить себе события прошлого так, будто и сами при них присутствовали.

Как и все приближенные, мы звали бывшего вице-короля “лордом Луисом”. Порой он устраивал нам невероятные сюрпризы. Однажды он извинился, что не предупредил нас заранее о присутствии за столом еще одного гостя: так в перерыве между работой мы пообедали с принцом Чарльзом. По тому, как одобрительно лорд Луис описывал двоюродному племяннику наши труды, стало ясно, что мы принесли ему одну из последних доступных радостей – возможность вновь пережить в мельчайших подробностях шесть месяцев, ставшие высшей точкой его карьеры.

Поддержка нашего предприятия с его стороны превосходила любые ожидания. Однажды он показал нам бумаги, которые двадцать пять лет хранились под замком, поскольку грозили сильно осложнить отношения Великобритании с ее бывшими доминионами. Он даже ходатайствовал перед ее королевским величеством, своей племянницей, чтобы нам в виде исключения предоставили доступ к ряду дипломатических документов, которые он считал необходимыми для наших разысканий, хотя по правилам они находились под пятидесятилетним эмбарго.

Неизменный интерес Маунтбеттена ко всем деталям нашей работы не уставал нас поражать. Я разыскал в Нью-Дели великолепный экипаж, 15 августа 1947 года триумфально провезший Маунтбеттена с супругой, леди Эдвиной, и премьер-министром Неру по индийской столице, и записал фамилию каретного мастера, которая значилась на одном из фонарей. Спустя полгода, прочитав эпизод с участием кареты, лорд Луис указал мне на ошибку, закравшуюся в написание фамилии этого производителя. Не Баркер, а Паркер, поправил нас он. Я сверился с записями – и действительно, он был прав, там значилось “Паркер”, но наша секретарша, перепечатывая заметки, ненароком ошиблась.

Его чувство юмора не раз скрашивало наши попытки как можно более полно и достоверно реконструировать ход событий: он то и дело вкраплял в сюжет забавные или трогательные эпизоды. В частности, однажды лорд Луис рассказал нам, как перед самым объявлением независимости, в ночи, укрылся в тиши своего кабинета и стал размышлять: “Пока еще я остаюсь одним из самых могущественных людей на планете и распоряжаюсь судьбами пятой части земного шара. У меня в запасе несколько минут”. Тут ему на ум пришел рассказ Герберта Уэллса “Человек, который умел творить чудеса” – про англичанина, которому на один день была дарована возможность исполнять любые желания. “В последние минуты на посту вице-короля я должен совершить что-то выдающееся. Но что же, что мне сделать?” Тут его осенило: “Я дарую супруге наваба Палампурского право называться ее высочеством!”

Наваб Палампурский был давним приятелем Маунтбеттена. В 1945 году, когда лорд Луис был у него в гостях, палампурский резидент явился к нему с неожиданным прошением. Наваб женился на австралийке, и предыдущий вице-король категорически отказывался возводить ее в ранг высочества, поскольку она была не индийского происхождения. Но эта чужестранка честно приняла ислам и пользовалась любовью подданных. Наваб был безутешен. Попытки Маунтбеттена помочь делу ничем не увенчались: Лондон был категорически против женитьбы махарадж на иноплеменницах. В ночь наступления независимости, пользуясь своей верховной властью, лорд Луис в последний момент даровал австралийской супруге наваба Палампурского титул высочества.

Спустя тридцать лет после этой истории я подписывал книги после лекции в Женеве. Подошла женщина: просто одетая, ни грамма косметики на морщинистом лице, волосы прикрыты шарфом. Она положила на стол изрядно потрепанный экземпляр нашей книги “Свобода приходит в полночь”, о том, как Индия получила независимость, и робко попросила автограф.

– Кому его адресовать? – спросил я.

– Бегуме Палампурской.

После обретения независимости они с мужем перебрались в Европу. Наваб умер, ничего толком ей не оставив. Женщина, которую Маунтбеттен сделал высочеством, зарабатывала, давая уроки английского богатым арабам с берегов Женевского озера.

Мы неизменно обсуждали с лордом Луисом все наши открытия, порой весьма неожиданные. Как-то раз мы показали ему записи, сделанные после встречи с индийским врачом, который в 1947 году пользовал основателя Пакистана, Мухаммада Али Джинну. Он стал читать и внезапно побелел. “Господи! Не может быть!” – выговорил ошеломленный Маунтбеттен.

В его голубых глазах, обычно таких невозмутимых, на сей раз читалась буря эмоций. Он потряс нашими заметками. “Если бы я тогда знал! Это бы развернуло ход истории! Я отложил бы независимость на несколько месяцев. Никакого отделения Пакистана не случилось бы, да вообще никакого Пакистана бы не было! Индия осталась бы единой и неделимой. Мы избежали бы трех войн…” Лорд Луис был потрясен до глубины души.

В заметках подробно описывался рентгеновский снимок, предъявленный лечащим врачом Джинны: он свидетельствовал о туберкулезе в запущенной стадии. Весной 1947 года несгибаемый Мухаммад Али Джинна, который покончил с надеждами Маунтбеттена на сохранение единой Индии, уже знал, что ему оставались считаные месяцы.

Больше года у нас ушло только на то, чтобы разобрать бумаги и прочие архивные материалы главного действующего лица с британской стороны. Прежде чем отправляться из Англии в Индию и Пакистан, мы надеялись познакомиться с гражданскими и военными, державшими на плаву ту невероятную империю, которую возглавлял лорд Луис.

Он прошерстил свою записную книжку, чтобы помочь нам выйти на ветеранов имперской авантюры, а заодно посоветовал дать объявление в “Таймс” и попросить откликнуться тех бывших госслужащих, кому было что рассказать. Идея оказалась невероятно плодотворной. Мы объехали всю Британию, от Саффолка до Суррея, от Корнуолла до Шотландии и от Кента до Уэльса, и везде встречались с бывшими сотрудниками британской администрации в Индии.

В Кенте мне довелось позвонить в дом экс-полковника, прикомандированного Маунтбеттеном к основателю Пакистана Мухаммаду Али Джинне в качестве главы военного кабинета. Его звали Юджин Бирни. Высокий, подтянутый человек, чей румянец выдавал пристрастие к виски и джину, Бирни провел несколько месяцев среди приближенных мусульманского лидера. Он оказался невероятным источником сведений об одном из главных действующих лиц индийской трагедии положений. На память о тех жарких временах Бирни привез с собой множество сувениров, включая гигантскую тигровую шкуру, которая встречала посетителей у входа в гостиную. Я настороженно застыл, потрясенный видом этого великолепного хищного зверя. Моя реакция позабавила Бирни: он тут же стянул с себя пиджак, свитер и рубашку; еще мгновение – и он стоял передо мной голый по пояс; от плеча до пояса тянулся страшный шрам. Одной рукой хозяин дома показал на тигриную голову, другой – себе на грудь: “Да-да, это его работа!”

Однажды вечером, когда он был еще юным лейтенантом и получил назначение в Центральные провинции, ему пришла в голову опрометчивая идея – расправиться с одним из тигров, которые во множестве рыскали вокруг лагеря. Он привязал к подножью баньяна козу и залег в густой траве, прикрепив к стволу винтовки фонарик. Через несколько минут захрустели ветки и раздалось испуганное блеяние.

– Я включил фонарик. Коза, бедолага, попала в лапы к тигру. Я выпалил в него, но в темноте сумел только ранить зверя. А тигр, сволочь, вместо того чтобы сбежать от боли, решил броситься на меня, не дав даже времени выпустить второй заряд. По счастью, я успел перехватить ружье другим концом и со всех сил всадить ему в пасть прикладом. Дальше мы оба бились не на жизнь, а на смерть. Он вцепился в меня когтями и разинул пасть, чтобы откусить мне голову – но там торчало мое ружье, и он не мог свести челюсти, так что в итоге пришлось ему меня выпустить и исчезнуть в ночи. Я полез на ближайшее дерево. Все это было в высшей степени неудобно.

– Наверное, вы выдохнули с облегчением, когда оказались на ветке, в безопасности? – предположил я.

– Какое там! – отозвался Бирни. – Я был в бешенстве! Подумать только, эта скотина слиняла с моей новенькой винтовкой “Холланд и Холланд”, купленной буквально накануне за астрономическую сумму в пятьдесят фунтов!

На следующий день Бирни с товарищами погрузились на слона и отправились на поиски хищника. Спустя двое суток они его таки выследили, и на сей раз Бирни подстрелил своего тигра с первой попытки. Но с ружьем пришлось распрощаться навсегда.

В скромном домике в сассекской глуши я познакомился с сэром Фредериком Берроузом, последним британским губернатором Бенгалии. Ничто в этом профсоюзном деятеле в отставке не выдавало человека, который с 1945 по 1947 год единолично распоряжался на территории с 65-миллионным населением, превосходившим Англию и Ирландию, вместе взятые. Бенгалия тогда простиралась на 600 миль – от лесистых предгорий Гималаев до устьев Ганга и Брахмапутры. Ее столица, Калькутта, считалась вторым по величине британским городом после Лондона. Губернаторская резиденция, Радж-Бхаван, представляла собой великолепный дворец на 137 комнат посреди 30-акрового парка, где устраивались грандиозные приемы. По парадным случаям сэр Фредерик восседал на раззолоченном троне, обитом лиловым бархатом, окруженный адъютантами и свитскими офицерами в парадных мундирах. Теперь экс-губернатор, распоряжавшийся штатом из пяти сотен ливрейных лакеев, обходился услугами приходящей деревенской домработницы.

Я растерянно наблюдал, как он листает фотоальбом с хроникой последних дней британского владычества, не скрывая от меня ни горечи, ни ностальгии. Британия дала бывшим подданным свободу, но стоило ей отвернуться, как они начали истреблять друг друга. Он рассказал мне о плачевном финале своего собственного правления. Пока они с леди Берроуз застегивали чемоданы в дальнем крыле дворца, все остальные покои захватила буйная, неистовая толпа демонстрантов. Они тащили посуду и столовое серебро, срывали занавески и приплясывали от радости в бальных залах и на лестницах. В его память навсегда врезалась сцена, которую он наблюдал, навсегда покидая собственную спальню: полчища темнокожих человечков, которые отродясь не спали ни на чем более мягком, чем земляной пол, отмечали независимость, прыгая на пружинном матрасе, будто на ярмарочном батуте. Охране пришлось силой прокладывать дорогу в толпе, чтобы губернатор с супругой могли выбраться на причал и вскочить в поджидавший их торпедный катер. В суматохе они даже не успели ни с кем попрощаться. Последние представители викторианской империи из Калькутты просто сбежали.

В перерыве между трудами сэр Фредерик любезно накормил нас обедом. Человек, при котором состояло полтысячи слуг, сам поставил на стол тарелки, а когда мы доели, спросил: “Мистер Лапьер, вы не будете возражать, если мы продолжим разговор на кухне, пока я мою посуду?”

Подполковник Джон Платт оставался одним из последних британских офицеров на индийской земле. 28 февраля 1948 года, взойдя на борт транспорта, присланного за ними в бомбейский порт, Платт и его люди поставили окончательную точку в британской имперской саге. Спустя четверть века, уже дослужившись до генерала, Платт пригласил меня поужинать в торжественной обстановке лондонского Военно-морского клуба, чтобы обсудить свое историческое отплытие от Ворот Индии. Он тогда командовал первым батальоном Сомерсетских легких пехотинцев – полка, где покрыл себя славой его отец, а еще прежде – дед. Сомерсетцы с 1842 года сражались на границах Индийской империи; на полковом гербе красовались горн и корона под надписью “Джелалабад” – там в XIX веке была одержана кровавая победа над афганскими племенами.

Отбывали они в праздничной суете: и сам Платт, и его люди только и делали, что кочевали с одной вечеринки на другую; последнюю устраивали новые индийские управляющие Бомбейского королевского яхт-клуба, куда до независимости не пускали ни одного индийца, будь он хоть княжеских кровей. Когда настало время прощаться, офицеры Индийской армии преподнесли британскому коллеге новый национальный флаг с прялкой Ганди, а также серебряную модель Ворот Индии – первого, что видели юные англичане, прибывая в Индостан со своего далекого острова. Заодно на память о боевом братстве между индийцами и их бывшими колонизаторами Платту досталась картина, где британский генерал вручал индийскому солдату крест Виктории в конце Второй мировой. Платт отдарился британским флагом из китайского шелка и выразил надежду, что для этого знамени найдется место в зале славы нового бомбейского гарнизона.

На следующий день Сомерсетская легкая пехота, в шортах цвета хаки и белых гетрах, промаршировала по широкой эспланаде у Ворот Индии; глазеть на военных собрались десятки тысяч любопытных со всего Бомбея, включая трущобы и пригороды. Гуркхские и сикхские батальоны отдавали честь, военно-морской оркестр наяривал “Боже, храни короля”. То было славное прощание.

“Когда мои люди проходили под аркой Ворот Индии, в толпе, собравшейся на площади, кто-то затянул песню. Все новые и новые голоса вливались в хор, и вскоре публика уже в тысячи глоток выводила «Старое доброе время». Среди поющих были и ветераны-конгрессисты в белых шапочках – под ними у многих наверняка скрывались шрамы от английских полицейских дубинок. Пели женщины в сари, школьники в форме, нищие в лохмотьях и даже солдаты из почетного караула. Уверяю вас, это было…”

Глаза генерала в полутемном зале ярко блестели. Не в силах закончить фразу, он молча пил свой кофе. Я представил себе эту драматичную сцену, звуки голосов, плывущие над эспланадой, и обещание “сойтись вновь” с отбывающими британцами. Под сводами Ворот Индии заканчивалась одна эпоха и начиналась другая – эра деколонизации, чье пришествие возвестил тот самый крохотный старичок, о котором с таким уважением отзывался Маунтбеттен.

В январе 1915 года, возвращаясь из Южной Африки, будущий освободитель Индии Махатма Ганди тоже миновал эту арку. В тот день у него под мышкой был манифест, озаглавленный “Хинд сварадж” – “Индийское самоуправление”: будущее священное писание борцов за независимость.

После отплытия Платта во многих и многих портах земного шара начнут происходить церемонии, подобные той, что состоялась в Бомбее 28 февраля 1948 года. Но ни одна из них не будет пронизана теми чувствами, которые описывал нам британский генерал. Моторные лодки доставили Сомерсетских пехотинцев на транспортное судно “Императрица Австралии”, поджидавшее на бомбейском рейде. В багаже их командира путешествовали шкуры четырех тигров, подстреленных в индийских джунглях. Охваченный ностальгией, как и все кругом, подполковник поднялся на мостик, чтобы напоследок окинуть взглядом простиравшийся за кормой грандиозный, залитый светом город Бомбей. Тут на плечо ему легла чья-то рука, не дав окончательно впасть в меланхолию. На его имя в корабельной рубке была получена телеграмма: “прощай. удачи. удачной охоты!” Ее отправили из бомбейского клуба охотников на лис – последнее индийское “прости” бывшим колонизаторам.

В бывшем аббатстве с полуразвалившейся готической церковью, в Уорикшире, неподалеку от Бирмингема, нас принял человек, который разделил Индию. Он был поглощен подрезкой великолепных розовых кустов вокруг дома. Среднего роста, с тонким ртом и редкими, зачесанными назад седыми волосами, в круглых металлических очках на тонком носу, сэр Сирил Рэдклифф выглядел как человек холодный, замкнутый и никак не располагающий к откровенности. Из всех участников индийской эпопеи он единственный не изъявил желания немедленно принять нас с распростертыми объятиями. Строго говоря, сэр Сирил к этой эпопее даже не был толком причастен. Его отношения с Индией вообще мало напоминали эпос. Четвертью века ранее рука, которая теперь аккуратно подрезала плети роз сорта “Дороти Перкинс”, точно так же, практически секатором, рассекала Индийский субконтинент. Эта хирургическая операция произвела на свет два независимых государства, Индию и Пакистан, и повлияла на судьбы сотен миллионов людей.

Человек, на чьи плечи легло это чудовищное бремя, до того момента не бывал в Индии и не имел с ней никаких дел. Парадоксальным образом именно в силу отсутствия опыта почтенного сорокапятилетнего юриста в июне 1947 года и лишили тиши его лондонского кабинета.

– Меня вызвал к себе лорд-канцлер и объявил, что в плане раздела Индии не хватает самого главного – линии, по которой пройдет граница в Панджабе и Бенгалии, – вспоминал Рэдклифф. – Джинна и Неру оба понимали, что между собой им никак не договориться, и решили доверить решение Индо-пакистанской пограничной комиссии, которую должен был возглавить британский юрист, не связанный с Индией и способный гарантировать непредвзятость решений. Тут лорд-канцлер и вспомнил про меня.

– Это немалая честь, – заметил Ларри.

Сэр Сирил застыл.

– Делить эти огромные провинции – последнее, чем я в своей жизни хотел заниматься. В Индии я, может, и не разбирался, но достаточно хорошо понимал, что спасибо мне никто не скажет.

– Однако раз два столь непримиримых врага, как Неру и Джинна, в решающий момент их общей истории решили обратиться за помощью к англичанину, вероятно, они оказали Британии честь? Могли ли вы отказаться? – пытался я вызвать его на откровенность.

Вместо ответа сэр Сирил вздохнул, а потом рассказал, что уже через час после визита к лорду-канцлеру к нему явился высокопоставленный сотрудник министерства по делам Индии, который развернул подробную карту и показал, где находятся спорные территории.

– Я примерно представлял, что это где-то на севере страны: одна провинция на западе, другая на востоке. Я смотрел, как палец моего посетителя очерчивает течение Инда и преграду Гималаев, спускается к Нью-Дели, вновь взбирается по направлению к Гангу и обводит Бенгальский залив… При виде гигантской территории, которую предстояло поделить, у меня закружилась голова.

Спустя несколько дней сэр Сирил уже спускался по трапу в пышущий жаром Нью-Дели. Маунтбеттен предоставил ему домик в вице-королевском парке. Замурованный в четырех стенах, за закрытыми ставнями, он вооружился топографической картой и начал проводить линию, которая рассечет огромную массу людей на две части. Он совершенно не представлял себе тех, кого затрагивала линия раздела, и не способен был предугадать, как скажется его хирургическая операция на густонаселенных районах страны.

– Я понимал, что вода – универсальный символ жизни: кто распоряжается водой, распоряжается и жизнью. И вот теперь мне предстояло рассечь пополам ирригационные каналы, целые мелиоративные системы со всеми шлюзами и резервуарами. Я резал рисовые и кукурузные поля, которых никогда не видел. Мне не удалось посетить ни одной из деревень, рассеченных моей границей, и я совершенно не представлял масштабов трагедии, постигшей злосчастных крестьян, когда они внезапно оказались лишены полей, колодцев, привычных дорог. У меня даже не было подходящих инструментов. Не удалось достать крупномасштабных карт, а информация на тех, с которыми пришлось работать, зачастую не соответствовала действительности. Оказалось, что все пять панджабских рек так и норовят сбежать на несколько миль в сторону от русел, назначенных топографическим управлением. Демографическая статистика, заложенная в основу моих решений, была, мягко говоря, неточна: обе стороны искажали данные в свою пользу.

Очень странно было слушать этот рассказ в мирной, уютной обстановке английского сельского дома. Я смотрел на этого уважаемого, достойного человека и с трудом представлял себе, как он мог оказаться пусть даже невольным виновником трагедии таких невероятных масштабов.

– С какой провинцией было легче иметь дело – с Бенгалией или с Панджабом? – поинтересовался Ларри, надеясь отыскать в этой невеселой истории хоть что-то утешительное.

– Безусловно, Бенгалия. Там у меня возник лишь один повод для сомнений: что делать с Калькуттой? На нее претендовал Джинна, и с экономической точки зрения это выглядело разумно, но в итоге я решил, что прежде всего надо отталкиваться от населения – а там оно было преимущественно индуистским. Стоило мне только сформулировать руководящий принцип, как дальше все пошло гораздо проще. Моя граница была лишь карандашной линией, проложенной по листу бумаги. Среди болотистых пойм Бенгалии не на что было ориентироваться, естественные границы там отсутствуют.

– А что же Панджаб? – спросил я.

Одного только слова хватило, чтобы наш собеседник нахмурился и стал вытирать лоб платком.

– Это была настоящая мозаика из разных общин, которые сплошь и рядом пересекались друг с другом. Провести границу, не затронув их территории, было невозможно, мне пришлось резать по живому.

Сэр Сирил хорошо помнил эти знойные летние недели с их страшной, изнурительной духотой. Все три комнаты в его бунгало были усеяны картами, бумагами, отчетами, отпечатанными на сотнях листов тонкой рисовой бумаги. Стоило снять пиджак и засучить рукава, как страницы начинали липнуть к потным рукам и оставлять на коже стигматы в виде отпечатков географических точек, вбиравших в себя надежды и чаяния сотен тысяч людей. Вентилятор на потолке разгонял жаркий воздух и срывал листы с места: они начинали кружиться в метафорической буре, предвещая плачевную судьбу, ожидавшую панджабские деревни.

– Я изначально понимал, что как только мой проект раздела будет опубликован, начнется кровопролитие, – сокрушенно констатировал наш собеседник.

Летом 1979 года, глядя, как лорд Маунтбеттен подкатывает в автомобиле к парадному входу в Броудлендс, я вспомнил метафору из военных мемуаров Шарля де Голля: “старость – это крушение”. Ждет ли нечто подобное и этого титана? Лорд Луис недавно отметил свой семьдесят девятый день рождения. Затянутый в полковничий мундир королевской гвардии, увешанный орденами, с горделивой осанкой и уверенной походкой, он мало отличался от сделанной тридцатью двумя годами раньше фотографии вице-короля, вступающего на индийский трон.

Тема смерти время от времени всплывала в наших разговорах. Его особенно волновало убийство Ганди: своей трагической гибелью индийский политик добился того, чего ему не удавалось достичь при жизни, – примирил между собой враждующие лагеря. И благодаря этому, считал лорд Луис, его кончина обрела смысл и масштаб, какой редко бывает дарован судьбой. Он дал нам понять, хоть и не говорил открытым текстом, что и сам тоже надеется на счастливый конец.

Между тем, как и каждое лето, он собирался провести каникулы с семьей у себя в ирландском замке. В течение тридцати пяти лет он хранил верность этому островному уголку – деревне Маллахмор в графстве Слайго. Там, среди самых близких, окруженный всеобщей любовью, он чувствовал себя в полной безопасности.

Ларри позвонил ему накануне отъезда:

– Лорд Луис, вы бы там поаккуратнее. Не подставляйте фанатикам из ИРА такую соблазнительную мишень.

– Дорогой Ларри, сразу видно, что вы вообще не разбираетесь в проблеме, – резко ответил Маунтбеттен. – Ирландцы в курсе моей позиции по ирландскому вопросу. Мне ничего не грозит.

Бывший индийский вице-король почти каждый день выезжал с семьей на рыбалку на моторной лодке под названием “Тень V”. 27 августа на борту с ним было семеро. Лорд Луис сидел на носу с дочерью Памелой и ее мужем Джоном Бреберном; те прихватили с собой сыновей, четырнадцатилетних близнецов Николаса и Тимоти, бабушку мальчиков, леди Бреберн, и матроса-ирландца.

Не успели жители Маллахмора помахать им вслед, как раздался взрыв. Лодка взлетела на воздух. Рыбаки тут же ринулись на помощь – и извлекли из воды три изуродованных тела: самого лорда Маунтбеттена, его внука Николаса и юного матроса. Остальных в тяжелом состоянии доставили в больницу. Ярость и смятение всей страны выразила британская пресса, которая назвала ирландских организаторов преступления “кровавыми убийцами”.

В то время как в Индии приспустили флаги и объявили девятидневный общенациональный траур в честь первого главы независимой республики, в Британии человека, вогнавшего в гроб империю, удостоили торжественных похорон в Вестминстерском аббатстве. В отличие от леди Эдвины, которая пожелала быть погребенной в море, лорд Луис нашел последнее упокоение рядом с поместьем Броудлендс. Спустя восемнадцать лет, в начале 1997 года, из тюрьмы выпустили Томаса Макмахона – террориста, заложившего бомбу под “Тень V” и приговоренного к пожизненному заключению.

Увы, убийство лорда Маунтбеттена не произвело такого благотворного эффекта, как убийство Ганди. Во время наших встреч лорд Луис часто удивлялся той легкости, с какой европейцы осуждали индуистов и мусульман за вспышки братоубийственной резни, “когда в Северной Ирландии люди одной с нами крови, которые поклоняются одному Богу, так упорно перегрызают друг другу глотки”.

Спустя 375 лет после Уильяма Хокинса, капитана “Гектора”, с которого началась британская колониальная эпопея, франко-американский десант Лапьера и Коллинза высадился в Нью-Дели, чтобы разобраться, как эта эпопея закончилась. Ларри захватил с собой жену и детей. Друзья сняли нам два соседних дома в новом комплексе на дальнем конце Шантипатх, главной артерии дипломатического квартала. У входа выстроились в почетный караул шестеро приставленных к дому слуг. Я был сражен их количеством. Тогда я еще не знал, что в Индии для любого дела есть своя каста. Меня опекали слуга, он же мажордом, повар, прачка-дхоби, подметальщик, он же уборщик, садовник-мали и охранник-чоукидар. Но сколько же стоит содержать такую прорву народа, переживал я. Меня быстро успокоили: на их жалованье уходило в общей сложности менее 35 тысяч рупий в месяц. Когда я стал спрашивать про социальное обеспечение, меня никто не понял. В социалистической Индии такого не было заведено. От меня требовалось соблюдать два условия: обеспечивать им чай и сахар, а также предоставлять форменную одежду. Слуга показал на бритоголового человека со швейной машинкой, сидевшего прямо на мостовой: вот и портной, готовый сшить форму, не отходя от кассы. Слуга, похоже, прекрасно ориентировался в окружающем мире. “Сэр, я католик, мое имя Доминик”, – объявил он.

Мой персонал оказался разного вероисповедания и происхождения, но все они отлично сосуществовали в двух отведенных им комнатах в задней части дома. Спустя пару дней я с удивлением обнаружил, что вокруг меня образовалась целая деревня человек из пятидесяти.

Столица Индии – космополитичный город, однако прибытие двух сахибов и одной мемсахиб с потомством все еще было большим событием. Я быстро выяснил, что одна из важных особенностей Индии – полное отсутствие частной жизни. Не успели мы вселиться, как тут же в двери начали звонить. Самый первый визит нанес молочник вместе со своими буйволицами: он предлагал “парное молоко прямо из-под коровы”. Дальше явился фокусник с медведями и еще один, с обезьянками; укротитель змей привел мангуста. Все они немедленно приступали к демонстрации своего искусства на глазах у восхищенных детей Ларри. Дальше сплошной чередой потянулись торговцы коврами, тканями, сари, корзинами, изделиями из дерева, камня, стекла и папье-маше – всеми бесчисленными сокровищами, какие производят ремесленники из бесчисленных индийских провинций. Заодно нас посетили торговцы, которые пытались всучить нам щенков, птиц и золотых рыбок, не говоря уже о чистильщике ушей, паре цирюльников, маге, астрологе, хироманте, небольшом оркестрике и поющих монахах в коричневых сутанах – тонзуры у них были измазаны разноцветными порошками. В довершение всего на пороге возник слон с погонщиком-махаутом в неизменном тюрбане: махараджи с Запада должны были срочно объехать свои владения подобающим способом.

Нью-Дели стал нашей базой в Индии. Телефонный звонок, раздавшийся одним прекрасным вечером, известил о том, что обожаемая единственная дочь Пандита Неру, первого премьер-министра независимой Индии, согласна поделиться своими воспоминаниями о грандиозных и трагических событиях лета 1947 года. Спустя четверть века после того, как ее отец возглавил новое независимое государство, на хрупкие плечи Индиры Ганди по воле судьбы легло тяжкое бремя – управлять крупнейшей демократией мира. Из своего помпезного кабинета на парадном проспекте Раджпатх, проложенном в центре столицы еще при англичанах, пятидесятишестилетняя женщина единолично распоряжалась судьбами 700 миллионов человек – практически пятой части населения земного шара. Но каждое утро, прежде чем приступить к исполнению своих ответственных обязанностей, среди роз и бугенвиллей в саду резиденции на Сафдарджунг-роуд она принимала простых индийцев, желающих обрести даршан, причаститься к власти и лицезреть свою верховную жрицу. Там же она приняла и меня.

Я приехал пораньше и с изумлением наблюдал, как дама с очень светлой кожей, в изящно задрапированном сари перемещается от одной группы посетителей к другой, обмениваясь репликами то с темнокожими крестьянами с далекого юга, то с делегацией бенгальских железнодорожников в небеленых хлопчатых дхоти, то с целым классом девочек-школьниц с длинными косичками, то со стайкой босоногих подметальщиков-далитов, явившихся из глуши Бихара. У “матери всей Индии” для каждого находилось несколько слов. Она читала поданные ей прошения, обещала разобраться и любезно позировала для фото на память. Как и в дни могольских императоров, простые люди – истинный фундамент Индии – получали доступ к источнику власти, пусть даже на одно мгновение, будто во сне.

Мое любопытство оказалось для Индиры заразительным, и наша встреча стала первой из многих. Все они происходили в гостиной, выходившей в сад. В этой комнате имелось одно-единственное украшение – большой портрет Джавахарлала Неру: обаятельная улыбка, роза в петлице, белая шапочка конгрессиста на голове. Но напрасно я пытался понять, в чем секрет их сходства: ни одной чертой они не напоминали друг друга, и в то же время имело место несомненное внутреннее сродство. При взгляде на ее длинные тонкие пальцы я думал о тех пылких письмах, которые она слала отцу в тюремные застенки, пока училась в Оксфорде: “Дорогой папочка, шлю всю мою любовь, целую ваши руки, страдаю и борюсь вместе с вами. Восхищаюсь вами от души”. Защитив диплом, она присоединилась к своему герою и кумиру и осталась рядом навсегда. Заключительные битвы с британским колониальным режимом они вели уже вместе – неутомимо объезжая всю страну, обращаясь к публике в глухих деревнях под палящим солнцем и проливным муссонным дождем. И стоило им появиться, как немедленно стекались люди, даже если никто не понимал из их речей ни слова: какая разница, если можно хотя бы увидеть белую шапочку Джавахарлала над морем голов.

В двадцать один год Индира вступила в Национальный конгресс – всемогущую партию независимости, где ее отец стал председателем. На эту ступеньку в своей политической карьере она поднялась из тюремной камеры, куда англичане бросили ее за подрывную деятельность. После месяцев, проведенных за решеткой, она еще больше сблизилась с отцом.

15 августа 1947 года Индия разорвала свои цепи. Неру к тому моменту исполнилось пятьдесят семь, Индире – тридцать. Это был день великого триумфа и для отца, и для дочери, которые рука об руку боролись за новую Индию – лишенную груза предрассудков и пережитков прошлого, свободную, справедливую, скрепленную духом братства. Жена Неру к тому времени уже умерла от рака. Индира перебралась к нему, в резиденцию на Йорк-роуд, откуда он управлял страной, летевшей в тартарары. На севере лились реки крови, их родному Кашмиру угрожали дикие пуштунские племена, а махараджи пытались отколоться и добиться суверенитета. Индира не отходила от отца – заботилась о его здоровье, давала советы.

Эти незабываемые, трагические часы она описывала мне в пугающих подробностях.

“Вечером 14 августа мы с отцом только успели сесть за стол, когда в соседней комнате зазвонил телефон. Оставалось всего несколько часов до того момента, как отец должен был по радио объявить о независимости Индии. Связь была очень плохая: я слышала, как он кричит в трубку, чтобы собеседник все повторил еще раз. Вернулся он совершенно убитый: не в состоянии выговорить ни слова, отец уронил лицо на руки и так застыл. Когда он наконец снова поднял голову, в глазах его стояли слезы. Звонили из Лахора, который должен был отойти к Пакистану. Новые власти отрезали от водоснабжения кварталы, где жили индуисты и сикхи. Стояла чудовищная жара. Люди сходили с ума от жажды. Но когда женщины с детьми выбирались на улицу, чтобы попросить воды, мусульмане нещадно с ними расправлялись. По всему городу бушевали пожары. Отец был в отчаянии. Еле слышным голосом он спрашивал сам себя: «Как я смогу обратиться к нации? Как сделаю вид, что сердце мое переполнено радостью от обретенной свободы, когда я знаю, что Лахор, наш прекрасный, обожаемый Лахор объят пламенем?»” Индира пыталась утешить своего обожаемого отца, помогала ему готовить речь. Она знала: что бы он ни сказал, это будет сказано от всего сердца. Но триумф был испорчен безвозвратно. Он произносил нужные слова, но перед глазами все еще стояли картины пылающего Лахора.

И тем не менее мало какая речь в истории человечества может сравниться по величию и душевному благородству с выступлением Неру в ту ночь. Как и многие миллионы людей в Индии и за ее пределами, я не забуду ее до самой смерти. “Много лет назад мы встретились с судьбой, и вот пришло время выполнить клятву, – говорил Неру. – Когда часы пробьют полночь и весь мир будет погружен в сон, Индия пробудится к жизни и свободе. Наступает тот редкий в истории миг, когда мы от старого делаем шаг в новое, когда кончается целая эпоха и душа народа, долго угнетаемая, обретает себя. Сейчас не время для мелочной и вредоносной критики, не время для злопыхательства и упреков. Нам надлежит возвести величественное здание свободной Индии, где смогут жить все ее дети”[199].

“Отец только успел отойти от микрофона, как часы над трибуной спикера пробили полночь, – вспоминала Индира. – Раздался трубный звук священной раковины, и его эхо отдавалось от стен полукруглого зала. Он возвестил рождение второй в мире нации и угасание колониальной эры”.

Тем временем мы выяснили, что главный творец великой победы в ту ночь не принимал участия в празднованиях. Он молился, постился и крутил свою прялку на другом конце страны, в центре Калькутты, где индуисты с мусульманами уже готовы были наброситься друг на друга. Чтобы избежать массового кровопролития, Маунтбеттен отправил в Бенгалию единственное доступное ему оружие – Махатму, с которым он и вел переговоры об окончании колониального режима. Он был убежден, что один только Ганди сумеет предотвратить гражданскую войну, усмирить страсти и заставить жителей самого буйного и жестокого города в Индии прислушаться к голосу разума.

Голод, бедность и религиозная вражда – в зловонных, кишащих людьми трущобах Калькутты всего этого было вдоволь, и уровень насилия зашкаливал повсеместно. За четыре года до независимости страшный голод унес жизни сотен тысяч обитателей агломерации, которая по праву считалась одной из главных урбанистических катастроф на планете. Голодающие с трудом доползали до мусорных баков и свалок в надежде добыть хоть какое-то пропитание; матери душили детей, которых не могли прокормить; ловили и ели собак, а собаки пожирали беззащитных стариков. Вирус религиозной розни придал насилию новое измерение. За год до независимости вспышка братоубийственной резни оставила валяться на улицах 25 с лишним тысяч изуродованных тел. С тех пор и индуисты, и мусульмане смотрели друг на друга с недоверием, переходящим в ужас. Каждый день обнаруживались новые жертвы. Вооружившись ножами, револьверами, автоматами, коктейлями Молотова и железными крючьями для выцарапывания глаз, известными как “тигриные когти”, бандиты с обеих сторон готовились к решающей схватке, и мысль о кровавом побоище, в которое она может вылиться, терзала Маунтбеттена весь август 1947-го.

13 августа семидесятисемилетний Махатма вселился в старый дом с колоннадой, который владельцы давно покинули на милость крыс, змей и тараканов. Скопившиеся там горы нечистот спешно вымели, а удобства, которые и привлекли к этой жилплощади внимание Махатмы, – редкий в тех краях туалет – срочно привели в рабочее состояние. Именно здесь – в развалюхе, одолеваемой зловонием, вредителями и нечистотами, – освободитель Индии приступил к выполнению миссии, возложенной на него последним вице-королем.

В поисках участников событий 1947 года Ларри отправился в Мадрас, Бангалор и Бомбей, я же пустился в Калькутту по следам Ганди. Освободитель Индии неустанно перемещался по стране, причем делал это только двумя способами – пешком или по железной дороге. Он принципиально путешествовал только третьим классом – с неприкасаемыми, батраками, прокаженными. Прямой контакт с неимущими, обездоленными и бесправными давал Махатме доступ к глубоким, почти неосознанным движениям души нации.

“Знали бы вы, в какую сумму эта причуда Ганди обходилась британской казне! – признался нам как-то Маунтбеттен. – Мы так боялись за его жизнь, что вместо всех этих пассажиров третьего класса – неприкасаемых, нищих, калек – на самом деле ездили полицейские под прикрытием!”

Чтобы лучше представить, что видел вокруг себя престарелый пророк, я тоже решил прокатиться третьим классом. Это был суровый, но невероятно увлекательный опыт! Жесткое деревянное сиденье мне довелось разделить с тремя очаровательными созданиями в сари из пестрого муслина, с яркими румянами и сандаловой пастой на лицах; их низкие голоса не оставляли никаких сомнений: мои соседи были евнухами, которые добирались до места своей ежегодной встречи в окрестностях Бенареса, куда стекается до 300 тысяч их собратьев.

Что это было за приключение! Двое суток я трясся по испепеленной солнцем Индо-Гангской равнине в удушающей жаре, в вагоне, пропитанном запахами ладана, карри и мочи, среди сажи, криков и плача, буйства красок и улыбок, проявлений жизнестойкости и достоинства. Ганди был прав: коронный способ узнать и полюбить людей – проехаться третьим классом по железной дороге.

Грандиозный караван-сарай – вокзал Хоура на подступах к Калькутте, где Махатма сошел с поезда за двадцать пять лет до меня, – все еще представлял собой становище беженцев, которые обживали платформы, вестибюли, залы ожидания и мостовые. После индо-пакистанской войны 1971-го, как и после раздела страны в 1947-м, миллионы людей хлынули в направлении Калькутты, спасаясь от преследований и резни. Я обнаружил себя ввергнутым в сборище увечных, болезных и умирающих. В белесом неоновом свете вывесок женщины с высохшими грудями выбирали вшей у младенцев с раздутыми животами; оборванные мальчишки просеивали содержимое урн в надежде урвать что-нибудь съедобное; прокаженные разъезжали туда-сюда, взгромоздившись на доски на колесиках и тряся мисками для подаяния; стаями дрыхли паршивые псы. А посреди этой преисподней бурлила жизнь: роился целый сонм носильщиков в красных кителях, с пирамидами тюков на головах; разносчики фруктов, орехов и сигарет проталкивались сквозь толпу; автомобили и такси, громко сигналя, подлетали ко входу, вытряхивая пассажиров; бесконечные очереди вились вокруг касс. Я буквально пьянел от этого зрелища, оглушенный какофонией криков, объявлений, окликов, паровозных свистков.

Отдельно меня занимала загадка: почему в вестибюле столько весов и перед каждыми – целая толпа, причем все сплошь кожа да кости? Зачем этим людям тратить двадцать пайс, чтобы узнать, сколько весят их жалкие скелеты? Наконец я разобрался: на обратной стороне квитанции, которая свидетельствовала об их незавидной участи, печатался гороскоп. В Калькутте одни только весы отваживались сулить улучшение кармы.

Мне повезло поселиться в Бенгальском клубе. До самых последних дней империи на входной двери в этот храм белого шовинизма висело объявление: “Собаки и индийцы не допускаются”. Местный средний класс без лишней злопамятности принял руководство этим наследием былых колонизаторов на себя. Портреты прежних хозяев остались на своих местах – на стенах гостиной и курительной комнаты. Босоногие лакеи, облаченные в ливреи и тюрбаны былых времен, по-прежнему сервировали в посуде с гербом Ост-Индской компании суп маллигатони и ягнят в мятном соусе, завезенных в тропическую Бенгалию с туманных британских берегов. Каждое утро, ровно в 4.30, престарелый слуга-мусульманин, приставленный к моему номеру и проводивший ночи под дверью на случай, если мне будет благоугодно чего-нибудь пожелать, приносил поднос с крепким, сладким и очень горячим чаем. Этот ароматный традиционный напиток пробуждал меня перед утренней прогулкой у соседнего мемориала Виктории. По пути я встречал сотни пузатых торговцев в дхоти, пухлых матрон в ярких шелках, студентов в брюках и белых рубашках и ветеранов борьбы за независимость в белых шапочках. Все они собирались здесь, чтобы размяться и встретить рассвет – первозданное зрелище, определяющее жизнь стольких индийцев.

Моя счастливая звезда не оставляла меня даже в калькуттском чистилище. Мне повезло отыскать двух людей, которые не отходили от Махатмы в драматические августовские дни 1947 года, когда одно лишь его присутствие остановило готовую разразиться гражданскую войну. Ранджит Гупта был одним из полицейских, отвечавших за его безопасность; бенгальский писатель Нирмал Бос состоял при нем в качестве секретаря. Эти два человека стали моими шерпами, пока я несколько недель искал следы спасителя Калькутты.

После возвращения в Дели мы с Ларри отправились совершать паломничество в Бирла-хаус. Мы даже временно обосновались непосредственно в том святом месте, где в муках и молитвах прошел последний 101 день жизни Ганди. Чтобы проникнуться атмосферой той тяжкой осени, я взял с собой фотографии: стареющий учитель с грязевым компрессом лежит на своем топчане; в изголовье – духовный наследник, Джавахарлал Неру, с серьезным лицом. На одном из снимков я узнал лохматую голову Пьярелала Наяра – неутомимого секретаря, который сорок лет вел хронику каждого слова, жеста, действия и душевного движения Махатмы. На другом были запечатлены внучки Ганди, Ману и Абха, с косичками и круглыми металлическими очками – они не отходили от своего наставника ни на шаг, спали с ним бок о бок, молились, готовили компрессы, делали массаж, ставили клизмы, лечили его от поноса и ели с ним из одной оловянной миски. Здесь же была юная женщина с короткой стрижкой – тридцатидвухлетняя Сушила Наяр, личный врач Ганди, в чьи обязанности входило следить за его жизненными показателями. Она согласилась вновь посетить полный горьких воспоминаний дом и восстановить для нас с Ларри течение того трагического дня, когда Махатма подписал свой смертный приговор.

“Бапу решил вновь прибегнуть к оружию, которое помогло ему спасти Калькутту, – рассказывала Сушила. – 12 января 1948 года он объявил смертельную голодовку, чтобы остановить насилие и заставить правительство Индии выполнить свои обязательства перед Пакистаном. В тот вечер он последний раз поел: две лепешки-чапати, яблоко, козье молоко, три четвертинки грейпфрута. Завершив трапезу, он вывел нас в сад, чтобы мы вместе помолились. Он был бодр и уверен в успехе. К нему вернулся оптимизм. В финале этой церемонии я запела христианский гимн, который неизменно воодушевлял Ганди еще со времен Южной Африки: «Когда я поднимаю взор на крест, где Божий Сын страдал». Мы исполнили его все вместе, а потом Бапу пошел к себе в комнату, лег на топчан и задремал. Так началось его испытание”.

За долгие недели поисков нам удалось практически поминутно восстановить ход шестнадцати последних дней в жизни Махатмы и его встречи с убийцами 30 января 1948-го.

Мы нашли отчеты полицейских инспекторов, отвечавших за расследование “преступления века”, но они не утолили нашего любопытства. Почему Ганди оказалось так легко убить, если кругом денно и нощно была серьезная охрана? Почему фанатиков, состоявших на полицейском учете в Пуне, никто не задержал, хотя они, в общем, не скрывали своих намерений? Почему полицейские из Нью-Дели, которые не только знали о существовании заговора, но и вычислили заговорщиков, не сообщили об этом коллегам из Бомбея и Пуны? Что это – простая халатность? Или пособничество, попытка дать Индии возможность избавиться от своего Махатмы? В 1960-м, спустя двенадцать лет после убийства, специальная комиссия разбиралась во всех странностях действий индийской полиции в те дни. Но увы – большинство причастных к делу офицеров не дожили до разбирательства. Комиссия удовольствовалась заключением, гласившим, что охрана Ганди не была организована должным образом, а полицейское следствие не велось с “серьезностью и рвением, какого покушение на жизнь Махатмы Ганди, безусловно, требовало и заслуживало”.

Убийц Махатмы – Натхурама Годсе и его главного сообщника Нараяна Апте – приговорили к смертной казни и повесили. Четверо остальных заговорщиков были осуждены на пожизненное заключение. Но в марте 1972 года мы с Ларри с удивлением прочли на первой полосе “Таймс оф Индия”, что за хорошее поведение их помиловали и решили выпустить. Это произошло как нельзя вовремя: мы сумели устроить несколько поистине сенсационных встреч.

Ларри отправился по следу Вишну Каркаре, который вернулся в свой пансион “Декан” в Ахмаднагаре, а я пустился в погоню за братом убийцы, Гопалом Годсе, и в конце концов обнаружил его на третьем этаже старого дома в пригороде Пуны. Это оказался вполне солидный господин лет пятидесяти, с тщательно причесанными седыми волосами, в длинной элегантной белоснежной тунике. Он был полон сознания своей исторической роли, любезен, даже мил, и готов отвечать на любые вопросы. Наш разговор происходил на веранде с гигантской картой Индии, включавшей в себя заодно и территорию Пакистана. Гирлянда лампочек отмечала течение реки Инд в верхней части карты, а в центре, увитый цветами, красовался увеличенный портрет убийцы. В четких, подробных ответах Гопала не ощущалось ни угрызений совести, ни сожалений. Однако имя Ганди он произносил с поразившим меня почтением: Гопал Годсе звал его исключительно “Гандиджи”.

Но как же ненасилие, которое Гандиджи проповедовал?

“Дорогой друг, не забывайте, что женщины-индуски сжигали себя заживо, чтобы не быть опозоренными и изнасилованными в руках мусульман, а Гандиджи говорил, что победа – за жертвой!” За долгие годы заточения гнев Гопала Годсе не утих.

“Гандиджи со своим ненасилием бросал индуистов на растерзание врагам. Беженцы гибли от голода, а Гандиджи восхвалял их жертву и защищал угнетателей-мусульман. Сколько еще мы могли с этим мириться? Сколько можно? Скажите, друг мой!”

Годсе пригласил меня отмечать годовщину казни брата 15 ноября. Перед своей огромной картой Индии он поставил маленькую посеребренную урну с прахом Натхурама. Тот накануне казни пожелал, чтобы его останки “хранились нетронутыми до тех пор, пока они не смогут быть развеянными над Индом, текущим по индийской земле”. На церемонию собрались все члены семьи убийцы, включая женщин и детей, а заодно и несколько сторонников Вира Саваркара – того гуру, чье учение вдохновило убийц на преступление. В комнате раздавались скорбные звуки ситар и рокот таблы. По знаку хозяина дома присутствующие вскидывали кулаки и клялись перед портретом и прахом казненного вернуть “отрезанную часть отечества”, Пакистан, и воссоединить Индию под властью индуистов. Тщательно выбрав момент, когда страсти предельно накалились, Годсе извлек из комода несколько предметов одежды: “Вот рубашка, которая была на Натхураме в день, когда он убил Ганди”. На ткани цвета хаки остались следы крови – полицейские при аресте пустили в ход дубинки. Дальше наступил черед брюк и сандалий. Все подходили по очереди и почтительно склонялись перед реликвиями. Затем Годсе огласил завещание брата. Печальная музыка снова заиграла, и гости со свечами в руках стали простираться ниц перед урной с прахом. Они по нескольку раз обводили свечой урну, а затем вздымали ее к змеящейся подсвеченной линии Инда и теперь уже хором клялись вернуть утраченные территории.

Сорокадевятилетний бывший террорист Маданлал Пахва поселился в Бомбее. Именно он первым попытался расправиться с Ганди, взорвав самодельную бомбу у молитвенного помоста. Несколько дней упорных поисков увенчались успехом: в конце концов я его выследил. Оказалось, он нашел пристанище на окраине, где селились пакистанские беженцы. Узнать его не составило труда: то же широкое лицо под густыми черными волосами, расчесанными на косой пробор; те же тонкие усы, что и на фото, сделанном двадцать пять лет назад после ареста. После своего неудачного покушения он был арестован и через два дня усиленного допроса сдал всех сообщников. Так столичная полиция за две недели до преступления выяснила, что в городе орудует банда заговорщиков, которые хотят убить Ганди. Он выдал не только имена, но даже подробные описания.

Поначалу Маданлал отнесся ко мне подозрительно, но в конце концов был растроган моим интересом к его персоне. Он нашел себя в неожиданной области – занялся изготовлением игрушек и больше всего гордился ракетой на сжатом воздухе, которая взлетала на 300 футов вверх и спускалась на собственном парашюте. Он предложил мне представлять его интересы в Европе, чтобы “составить конкуренцию проклятым японским товарам”.

Все там же, в Бомбее, я разыскал самого скользкого и зловещего из заговорщиков – бывшего торговца оружием Дигамбара Барге, который раздобыл убийцам пистолет. Окладистая борода делала его больше похожим на старца-отшельника, чем на революционера. После выхода из тюрьмы он тоже нашел себе удивительное занятие: сделав карьеру на продаже смертоносного оружия, теперь он промышлял средствами защиты. С помощью престарелого отца Барге плел нечто вроде средневековой кольчуги. Пуленепробиваемые жилеты его работы пользовались большим спросом среди наемных убийц, штрейкбрехеров и политиков разных убеждений. Он был обеспечен заказами на два года вперед.

– А французские клиенты у вас есть? – поинтересовался я.

Он сделал хитрую мину:

– Пока нет. Но после нашей встречи все может измениться, не правда ли?

Поскольку убийцы общались с нами с такой готовностью, у меня возникла идея: почему бы не отвезти их всех в Дели и не предложить им воспроизвести преступление на камеру? Я взвесил все “за” и “против”. Индийская полиция не смогла провести такой следственный эксперимент, опасаясь резких реакций и попыток мести. Я отправился в Пуну, чтобы закинуть идею Гопалу Годсе. Не решит ли он, что это провокация, и не выставит ли меня за дверь? Но не успел я изложить план, как он радостно закивал – слева направо, как принято в Индии: “Какая прекрасная мысль!” Потом, правда, нахмурился: “Только если мы сможем поехать с семьями!”

Я купил билеты на всех. Спустя неделю мы встретились в Бомбее, на вокзале Виктория, у перрона, откуда отправлялся “Приграничный почтовый” на Нью-Дели. Казалось, мне предстояла вылазка в компании новообретенных родственников. Они именовали меня “дорогой брат” и “мистер Доминик” и бесконечно потчевали деликатесами, пирожными и прочей снедью из заботливо припасенных корзин. Годсе, Каркаре и Маданлал утверждали, что двадцать пять лет назад ехали убивать Ганди на том же поезде; только Натхурам отправился в Дели самолетом, чтобы их не накрыли всех вместе.

Годсе с удовольствием предавался воспоминаниям: “Мы договорились встретиться в Дели, в саду при храме Лакшми”. Каких-то двое суток в пути – и я отвез их в тот самый сад. Я нанял оператора и звукооператора, но на всякий случай не стал объяснять, кого предстоит снимать.

Годсе подвел Каркаре к гигантскому розовому святилищу и показал на колокольчик над дверью: “Помнишь, мы позвонили в него, прежде чем попробовать собраться с мыслями у ног богини?”

Жены слушали с довольными лицами: они восхищались и гордились своими мужьями – ни дать ни взять супруги ветеранов на поле битвы, увековеченном на памятных медалях.

За храмом открывался небольшой лесок. “Вот там-то Натхурам и проверял револьвер, – прокомментировал Каркаре. – По счастью, нам никто не встретился. Мы не знали, в какой позе будет Гандиджи в момент выстрела, поэтому испробовали два варианта – стоячий и сидячий. Мы выбрали дерево. Один из нас сел у ствола, изображая сидящего Ганди. Мы обвели контуры его фигуры мелом. Натхурам отошел ярдов на десять и выпустил пять пуль. Все они попали в цель”.

Потом Годсе отвез нас на станционный буфет, где они пировали вечером накануне убийства.

Точно так же, как в тот январский день 1948 года, мы взяли извозчиков до Бирла-хауса, где Ганди провел свои последние дни. Толпы посетителей осматривали дом и сад. Стены этого дома, превращенного в мемориальный музей, были увешаны изображениями Махатмы в разные моменты жизни. В спальне паломники преисполнялись особым почтением: там, на небольшом возвышении, лежал камень, отмечавший место убийства. Посетители медитировали на просторной лужайке, где проходили молитвенные собрания. Не осквернял ли я это святое место, явившись сюда с теми самыми людьми, которые так ужасно над ним надругались?

Я как раз задавался этим вопросом, когда кто-то обратился ко мне по имени. Я обернулся и увидел хранителя этого музея, почтенного брахмана, который живо интересовался нашими историческими изысканиями. Он был само радушие:

– Дорогой господин Лапьер, я вижу, сегодня вы привели гостей! И даже съемочную группу! Не хотите познакомить меня со своими друзьями?

По спине у меня пробежали мурашки.

– С удовольствием, – откликнулся я, стараясь не выдать своего смятения. – Разрешите вам представить: господин Гопал Годсе с супругой, господин Вишну…

По мере того как я перечислял имена убийц, хранитель все больше менялся в лице. Не хватит ли его удар? В конце концов он выжал из себя довольно натянутую улыбку и, совладав с удивлением, спросил:

– Не хотите ли посидеть у меня в кабинете?

В этой просторной комнате на первом этаже мы с Ларри много раз слышали, как он описывает последние часы жизни Ганди. Слуга принес стулья, мы расселись вокруг его стола. Что он станет делать? Поднимет трубку и вызовет полицию? Выставит незваных гостей с позором? Хранитель откинулся в кресле, пытаясь сообразить, как действовать в этой неожиданной ситуации. Пауза затянулась на несколько минут. Потом он выпрямился, и лицо его просветлело. Я готовился к худшему.

– Что вам подать, чай или кока-колу? – спросил этот человек.

Спустя какое-то время мы с убийцами оказались аккурат на том месте, где Натхурам Годсе стоял 30 января 1948 года, в семь минут шестого, когда выстрелил в Ганди. Камера снимала его брата крупным планом.

“Весь сад был дочерна заполнен людьми, – рассказывал Гопал Годсе. – Гандиджи запаздывал на семь минут. И тут вдруг мы увидели, как люди расступаются. Процессия приближалась. Во главе ее шел сам Гандиджи, опираясь на плечи своих внучек. Натхурам встал на пути к молитвенному помосту. Это была идеальная позиция. Я увидел, как он достает пистолет из кармана”.

Наши действия привлекли внимание посетителей. В толпе любопытствующих было много сикхов в характерных тюрбанах. Что они предпримут, когда поймут, кто стоит перед камерой?

Но Гопал Годсе ничтоже сумняшеся продолжал: “Натхурам постарался спрятать пистолет в ладонях и почтительно поклонился Гандиджи: «Намасте, Бапу!» Потом он оттолкнул одну из девушек, чтобы не задеть ее, и выстрелил: один, два, три раза. Гандиджи прошептал «Хе, Рам!» и осел на траву. Все было кончено”.

На этих словах высокий, свирепого вида сикх стал лихорадочно что-то искать у себя за поясом. Мне показалось, что он, как свойственно его соплеменникам, сейчас выхватит кинжал. Я уже воображал блеск металла на солнце. Сейчас он перережет троим преступникам глотки, а мы с оператором, того и гляди, тоже попадем под раздачу. Так свершится месть – от лица сотен миллионов индийцев, оплакивавших утрату своей Великой души.

Но я ошибался. Ганди слишком давно умер. Свирепый сикх искал у себя за поясом отнюдь не кинжал для отмщения. Он протянул Годсе листочек бумаги и ручку, чтобы тот оставил автограф.

После Англии и Индии подготовка книги завела нас в Пакистан, где мы взяли сотни две интервью – с руководителями и простыми людьми, с теми, кто вершил судьбы или просто живо помнил события рокового лета 1947 года.

Когда в июне 1974-го мы с Ларри наконец засели за книгу в двух соседних домиках на Французской ривьере, у нас накопилось 800 килограммов бумаг – расшифровки девяти с лишним сотен интервью, копии архивных документов. Пожалуй, никогда прежде писатели не набирали такую массу материала в надежде реконструировать одну из величайших эпопей в истории. По счастью, никто из нас не имел непосредственного отношения ни к Англии, ни к Индии, ни к Пакистану, и мы могли обдумывать замысел и вести рассказ совершенно свободно и непредвзято. Мы не адресовали нашу книгу британской, индийской или пакистанской аудитории: нам важно было рассказать всему миру о том, как подошла к концу Британская империя и как 15 августа 1947 года произошла передача власти. Мы польщены тем, что и в Индии, и в Пакистане “Свобода приходит в полночь” стала классикой жанра. Но нас еще больше радует, что ее прочло более 50 миллионов человек по всему земному шару.

С момента выхода первого издания мы получали тысячи благодарственных писем, но в душу по-настоящему запало приглашение из ашрама Сабармати, где Ганди поселился после возвращения из Южной Африки в 1915 году. Сегодня ашрам служит школой для девочек из бедных семей. Когда в 1995 году мы с женой и иностранными друзьями приехали туда, нас встречала вся школа. У ворот ашрама девочки поставили доску и мелом написали приветствие – фрагмент из книги “Свобода приходит в полночь” про Гандиджи. В самом конце эти девочки из числа неприкасаемых, заменявшие дочерей человеку, которого я ставлю наравне с Иисусом, вывели мелом: “спасибо!”

Доминик Лапьер

декабрь 2008