Клэр осталась одна дома. Был вторник после Дня труда, Хейзел и Вульф ушли в школу. Все лето она занималась переездом: распаковывала вещи, наводила порядок, обустраивала детей, искала свое место. Сейчас она сидела на боковом крыльце, развернув к солнцу плетеное кресло. Время от времени отвлекаясь от мыслей на птичье пение, Клэр прихлебывала латте и обдумывала тот неожиданный поворот, который случился в ее семейной жизни.
Она никак не могла поверить, что оказалась именно здесь. Прошлой весной ее муж Гас ни с того ни с сего подал заявку в маленькую школу свободных искусств, о которой они и слыхом не слыхивали, несмотря на ее рейтинги и репутацию. Через пару недель Колледж сделал Гасу невообразимо щедрое предложение, от которого семья со своими банковскими счетами (жалкими), сбережениями (почти отсутствующими) и долгами по кредитке (вгонявшими в клиническую депрессию) попросту не могла отказаться.
Клэр и Гас колебались. Они не хотели уезжать из большого города. Чего Клэр желала для себя и своей семьи, так это вполне разумной (по ее меркам), но пока нереализуемой (по общим возможностям) жизни в изящном краснокирпичном особнячке в Бруклине, и чтоб еще был домик в деревне, и чтоб в шкафу висела хорошая одежда. И каждый февраль ездить куда-нибудь в теплые края. И на две недели в Италию летом. И чтобы у детей были отдельные комнаты.
Но это были только мечты. Мечты давно почившие. Она смирилась с квартирой за фиксированную арендную плату, где имелась стиральная машина с сушилкой, два санузла, а окна гостиной выходили не на помойку.
Она работала дизайнером одежды в компании BuildGood; Гас был профессором американистики в Университете Нью-Йорка в Роки-Крик. И жизнь в большом городе была им не по карману. Гас считал, что дело не в их низких доходах, а в обширных тратах, а Клэр утверждала, что дело в самом Нью-Йорке, где невозможно просто выйти прогуляться с собакой и ничего не купить по пути. А может, им просто не хватало самоконтроля или предпринимательского духа? Через год пора будет готовить Хейзел к колледжу, и на это они не накопили. Как так пролетело время? Клэр поверить не могла, что их дочь переходит в выпускной класс и вообще уже почти взрослая. Что малышу Вульфу целых одиннадцать, и на носу – средняя школа. И что впереди маячил пугающий день, когда они потеряют детей, а им еще нужно накопить сотни тысяч долларов на учебу в колледже. Льготы для детей преподавательского состава – скидка в семьдесят пять процентов на нереально дорогостоящее обучение в любом аккредитованном колледже или университете – оказалась для Блумов чем-то вроде выигрышного лотерейного билета.
Клэр будет скучать по Нью-Йорку. Неизбежно скучать. Но при этом она потихоньку подумывала перебраться куда-нибудь в провинцию и жить более разумной жизнью в недорогом творческом местечке. Ей хотелось близости к природе и доступного жилья. И разве Мэн – не провинция, пусть и утрированная?
У них все получится. Должно получиться. Почему нет-то? Для Клэр штат Мэн может стать коллажем из босоногих летних будней и заснеженных зимних уикендов. Она будет носить тельняшки и белые комбинезоны, рыбацкие свитеры и сабо. В огороде они посадят салат, горох и помидоры. Может, даже заведут козу, от которой она будет каким-то образом получать сыр. Обустроит себе художественную мастерскую. Гас сможет в тишине писать книгу. Их старый пес Пикл получит в распоряжение задний двор. Вульф будет спонтанно звать друзей на прогулку, просто позвонив в соседскую дверь, а вечерами – ловить светлячков и устраивать импровизированные шоу талантов со своими эксцентричными товарищами, любителями природы. А еще Клэр, Гас и Вульф проведут последний год вместе с Хейзел.
Сначала они приехали в Мэн без детей, в первые майские выходные. Перелет длился всего сорок пять минут – Клэр даже не успела дочитать журнал. Обедали они домашней лапшой и потрясающе вкусными дамплингами с креветками в одном портлендском ресторанчике, который, как гласила скромная табличка, частично вдохновил Эдварда Хоппера на написание картины «Чоп суэй»[10]. Следующим утром они позавтракали шоколадными круассанами и кофе из пекарни на улице, выложенной брусчаткой, после чего отправились в путь – час двадцать минут до Ривербурга. Шоссе оказалось необычайно спокойным – две полосы в каждую сторону, живописные виды побережья за лесопосадками, – а потом они свернули вглубь страны.
Но пока Бруклин в середине весны расцветал, а Портленд очаровывал, остальная часть штата Мэн была серой и грязной. Дорога шла на север, и Клэр дрожала от холода в тонком хлопковом свитере.
– Можешь представить, что мы будем там жить? – спросила она Гаса, имея в виду Ривербург. Он в апреле ездил туда на собеседование.
– Ни в коем случае.
Тем не менее, Гас отказался рассматривать очевидный компромисс – поселиться в Портленде и ездить туда-обратно. Ни суровые зимы Мэна, ни двухчасовой путь из Бруклина в Роки-Крик его не убедили. Он твердо стоял на своем. Какой смысл брать работу в студенческом городке и жить в семидесяти пяти милях от него? Либо они перебираются в Ривербург, либо насовсем остаются в Бруклине.
Однако, к удивлению своему и мужа, Клэр согласилась, едва увидев дом, в котором семье предполагалось поселиться. Это оказалось белое здание в колониальном стиле с зелеными ставнями и смежным красным сараем на угловом участке площадью в пол-акра, раскинувшемся недалеко от реки. Дом был построен в 1873 году как фермерское хозяйство, до кампуса от него было рукой подать, и стоил он меньше, чем студия в Нью-Йорке. Причем его только-только выставили на продажу.
Так что в тот судьбоносный визит одним прохладным весенним днем, потратив всего полдня на просмотр недвижимости, Клэр и Гас согласились на цену продавца, будучи в полном восторге от того, что могут себе это позволить. Этот дом станет их первым собственным жильем. Правда, пока было неясно – им повезло или они переплатили (как случалось у жителей мегаполисов)? Экономика городка находилась в упадке. Цены на недвижимость стали значительно ниже средних по стране. Ежемесячный ипотечный платеж составлял лишь смешную часть той суммы, которую они раньше платили за аренду. Очарованные широкими коридорами, несколькими каминами и бессчетным множеством комнат, они не учли расходы на отопление, налоги на недвижимость, уборку снега, ремонт террасы, аварийные ситуации с сантехникой и новую котельную, в которой дом остро нуждался. Вместо этого они восхищались светлой гостиной вдвое шире той, что была в старой квартире, огромными книжными стеллажами у стены и уютным местом у окна. Еще была комната-кинозал – или, подумалось Клэр, кабинет для прослушивания старых пластинок. Имелась также отдельная столовая и квадратная кухня с обеденной зоной – с глубокой раковиной, наборными столешницами из массива и огромным окном, выходящим на просторный задний двор. А снаружи – настоящий белый штакетник и деревянные веревочные качели на высокой сосне.
И на заправке можно было купить свежий номер New York Times.
Они успокоили и утешили Хейзел и Вульфа, арендовали небольшой грузовой «фольксваген», и уже первого июля получили в свое распоряжение ключи от дома на Пайн-стрит. Подсобный рабочий, знакомый еще предыдущим хозяевам, выкрасил стены в белый цвет в скандинавском стиле, а Клэр ему помогла. Она купила стол из массива и желтые пластиковые стулья на деревянных ножках. В гостиной напротив камина она поставила коричневый кожаный диван с высокими подлокотниками, неубиваемый в плане возможной собачьей активности, купленный на распродаже в Форт-грин за двести пятьдесят баксов, а по диагонали от него – розовую икеевскую софу. Еще она раздобыла секционный мягкий уголок для пятничных киновечеров. Клэр хотелось создать – наконец-то! – для своих детей уютное и удобное жилье, полное любви, книг, музыки, самой жизни и обязательно – красоты, то есть, такое семейное гнездышко, в котором она сама хотела бы расти.
Ривербург, в прошлом фабричный городок, был местом довольно убогим. Заброшенная трикотажная фабрика на берегу реки зияла выбитыми окнами. Вдоль главного шоссе тянулись торговые центры с супермаркетами и фастфудом, и комиссионками, и огромными дискаунтерами, и мотелями, и вечно забитой под завязку пиццерией со странноватой пиццей. Пайн-стрит при ближайшем рассмотрении оказывалась улицей, где эклектично соседствовали частные особняки и сдающиеся в аренду многоквартирные коттеджи. Некоторые выглядели очаровательно. Другие же видали времена и получше, о чем свидетельствовали облезлые крылечки. В церквушке за углом была бесплатная столовая, а в обед там раздавали сэндвичи – как и в церкви в Бруклине, где они раньше жили.
Во многих смыслах Ривербург был местом идиллическим. Дом располагался недалеко от центра города, на Мэйн-стрит стояла библиотека и здание оперы, куда Вульф ходил в театральный лагерь, рядом – новая гостиница с камином в лобби, пешеходный мостик через реку, а дальше – магазин органических продуктов и кафе The General. По четвергам после обеда оживала фермерская ярмарка: приезжал фургон с мороженым с шоколадной соленой карамелью, которое было лучше любого бруклинского, пекарь-меннонит торговал самыми вкусными немецкими бретцелями, которые Клэр когда-либо пробовала, а выбор местных фруктов и овощей – от дыни до свеклы – оказывался поистине щедрым. Раби города (да, в городе был раввин!) и ее жена (нетрадиционная раби!) приглашали Клэр на мастер-класс по ферментации. Вечерами Клэр сидела на веранде, накурившись весьма приличной марихуаной, а потом забиралась под шерстяное одеяло и смотрела вместе с Гасом «Настоящих домохозяек».
Все могло бы быть и хуже. Гораздо хуже.
Если бы только Клэр знала, что делать со своей жизнью. Она хотела счастья. И должна была стать счастливой. Но стала ли?
Сегодня ей пора было перестать прокрастинировать и приступить наконец к разработке новой линии одежды. Но Гаса и детей все утро не было дома, так что у Клэр и конь не валялся. Она даже вложилась в швейную машинку Pfaff, купила подержанный оверлок, а также раздобыла манекен, гладильную доску и отпариватель. На ривербургской барахолке ей попался отличный здоровенный стол, когда-то стоявший в местной библиотеке. Теперь на нем стопками лежали натуральные ткани, обрезки и залежавшиеся остатки, целая коллекция антикварного шитья и горы набросков. Над столом на стене красовалась в ожидании новых идей пустая пробковая доска.
И что? И ничего.
Клэр изучала швейное дело в Род-Айлендской школе дизайна. В BuildGood она славилась тем, что умела заблаговременно предвидеть новые тренды – комбинезоны без рукавов и с рукавами, широкие джинсы, возвращение «вареной» ткани и розового цвета – и предлагала их дизайнерской команде. Она наблюдала за нарядами своих бруклинских соседок-мамочек, подбегавших ко входу в начальную школу, где учился Вульф, или приглядывалась к последним модным находкам нянь-студенток из Университета Нью-Йорка или Пратта, которые иногда подвозили детей. Все было в разы проще хирургии мозга, да и обманом считаться не могло. Так мир моды и черпал вдохновение – на улице. Однако она чувствовала, что не успевает за всем угнаться. Отчасти потому, что ей уже стукнуло сорок семь, а отчасти потому, что тренды в социальных сетях сменялись молниеносно, и ее наметанный глаз и вкус становились не нужны. И ее мало-помалу переводили в команду по созданию домашней одежды.
BuildGood ставил себя чуть выше быстрой моды. Иногда Клэр разрешали участвовать в партнерских проектах или коллаборациях с ее любимыми небольшими частными брендами, но в рамках ограниченного бюджета компании многое она сделать не могла. Обычно они просто копировали любимых независимых дизайнеров. Это было законно, хоть и неэтично. Или демократично – это уж как посмотреть. Зарегистрировать авторское право на внешний вид было невозможно.
Когда ее наставник и босс оставил компанию и переехал на ферму в Коннектикут, Клэр поняла, что ее в любой момент могу попросить на выход. А что дальше? Так что, когда Гасу предложили бессрочный контракт на выгодной должности – в дешевом городке, со льготами и высокой ставкой, в штате, где производство лучше, а воздух чище, чем в среднем по стране, откуда до Нью-Йорка день пути на машине, – Клэр поняла, что отказываться нельзя.
Ступая на самостоятельный путь, Клэр надеялась создать продуманные вещи, которые никогда не выйдут из моды. Детали бизнеса (закройщики, производство) оставались пока размытыми. Ее первоначальная идея заключалась в создании дебютной коллекции по мотивам «Скрипача на крыше»[11]. (Вульф прошлой зимой безостановочно слушал оригинальный саундтрек бродвейского мюзикла.) В коллекцию должна была войти крестьянская блуза, так называемая «рубаха из штетла»[12], жилет молочника, казацкие шаровары и балахон свахи. В ее студии лежал образец такой рубахи, который она пыталась довести до совершенства, но ничего не получалось. Выбравшись из пузыря Нью-Йорка, она поняла, что фантазия никогда не станет реальностью.
В поисках свежей идеи Клэр задумалась о своей новой жизни (пусть даже воображаемой, а не настоящей) в стиле штата Мэн. Классические рабочие джинсы. Малярные штаны из органически окрашенной ткани. Хлопковое вафельное термобелье. Цементно-серый свитшот. Ажурная пижама. Простая полосатая рубашка. Стеганый жилет. Идеальный шерстяной кардиган, если бы ей удалось научиться вязать на спицах. Но все эти идеи вместе с вязанием казались на самом деле бессвязной чушью. Бессмысленным производством все большего количества одежды – нового мусора для шкафов, комодов и свалок.
А на самом деле Клэр мечтала стать художницей. Настоящей художницей, значимой. Как ее соседка по комнате и однокурсница Рамона, знаменитая керамистка со всеми вытекающими. Но выпускать собственную линию одежды казалось смешным. Это непрактично. Это ей не по карману. Это нарциссично. Да и припозднилась она на пару десятилетий. Кто обратит на нее внимание? Она же не какая-нибудь клевая юная штучка из Бушвика или Риджвуда. Она уже пятый десяток разменяла. Да и вне контекста возраста и денег Клэр особо не видела смысла в созидании неких вещей. Достаточно ли (пытаться) создавать нечто прекрасное, спрашивала она себя, садясь по утрам за работу. Есть ли в этом смысл?
Клэр помыла посуду после завтрака, приготовила себе вторую чашку кофе и унесла дымящийся напиток в студию. Она собрала седеющие волосы в пучок, взяла карандаш, достала блокнот, отложила оба предмета в сторону и принялась листать на телефоне банк вакансий. Колледж приглашал на работу администратора кафедры иностранных языков. В музей галереи требовался охранник. Студия независимого кино искала киномеханика, а начальная школа за углом – учителя на полную ставку.
Но Клэр хотелось творить. Она вернулась к карандашу и блокноту и принялась за работу. Все равно дети должны были скоро вернуться из школы. Может, никакими особенно значимыми результаты ее труда и не станут – в широком художественном смысле, – но по меньшей мере Клэр могла предложить людям нечто полезное. Что-то такое, что люди охотно – и даже с радостью – станут носить. Какую-то одежду, которую хочется надевать каждый день. Нечто противоположное тому, что она создавала в BuildGood. Она вспомнила, как давным-давно один профессор из школы дизайна бесконечно распространялся о красоте и утилитарности, о форме и функционале. Желание создавать нечто эстетически приятное было древней и естественной потребностью. Людям нужна одежда. Особенно в штате Мэн.
Клэр уже почти погрузилась в тот самый желанный чиксентмихайевский поток[13], как вдруг услышала лай Пикла, потом грохот, потом – пугающее обилие громкого текста. Она распахнула окно у стола, высунулась в сентябрьский воздух и увидела, что кто-то – ребенок, девочка, ее девочка – яростно колотит в дверь, стоя на крыльце.
Клэр бросила блокнот и рванула вниз. Русые волосы Хейзел торчали во все стороны в непривычном беспорядке, словно та сунула пальцы в розетку.
– Хейзел? Черт. Что случилось? В чем дело?
– В том, что я тебя ненавижу. И это место тоже.