В классе висел плакат, где от руки – честное слово, он не выдумывает – было написано:

Голубой – это цвет, а не оскорбление.

Не говори: «Подаешь, как девчонка», говори: «Помочь тебе отработать подачу?».

Не дразни и не подкалывай чернокожего ученика, лучше спроси: «Как ты себя чувствуешь в школе, где учатся в основном белые?»

Говори: «Мне нравится твоя прическа/одежда», даже если беседуешь с девочкой в спортивном костюме или длинноволосым мальчиком.

Вульф чуть с ума не сошел, увидев инструкцию, разжевывающую очевидное. Это что-то вроде надписи на фасаде школы «Наши двери открыты для всех». Ну как бы да. Разве не в этом смысл бесплатных государственных школ? Неужели такие вещи нужно в буквальном смысле проговаривать? Мама все твердила ему, что средняя школа Ривербурга совсем не такая, как его прежнее место учебы. Во-первых, здесь будет легче. Во многих смыслах. В этом Вульф, правда, сомневался, поскольку переходил в следующую лигу: в среднюю школу из начальной. Мама слышала, что дальше учителя в основном будут давать кучу всяких тупых письменных заданий и готовить к госэкзаменам, а вот творческих работ станет гораздо меньше. Но ему нравились письменные задания! Чем проще, тем лучше.

Его новый классный руководитель, миссис Гилберт, выдала Вульфу расписание уроков, список кабинетов и фамилий преподавателей, а также номер шкафчика и комбинацию от замка. Прежде он никогда не переходил из кабинета в кабинет и не хранил вещи в личном шкафчике. Он внимательно просмотрел список. В летнем театральном лагере и в бассейне ему все говорили, что в шестом[6] классе нужно обязательно попасть к мистеру Вудсу – учителю словесности и худруку школьного драмтеатра. Он любил книги Рика Риордана[7], а в кабинете на стенах развешивал постеры Marvel. ЧЕРТ, подумал Вульф, когда обнаружил, что и словесность тоже будет вести миссис Гилберт. Он собрал в кулак всю волю, подавив желание скомкать расписание и швырнуть его куда подальше, и изо всех сил постарался не расплакаться в первый учебный день шестого класса.

Вульф с детства отличался от остальных. Кажется, он был единственным мальчиком на всю начальную школу, который ненавидел спорт. В плане учебы – типичный ботаник, еще и с индивидуальным планом занятий, консультациями у логопеда и плохими социальными навыками. И при этом его заставили ходить в группу дружбы! После школы! В Верхнем Вест-Сайде! Его уже просто тошнило от этой бесконечной родительской и учительской заботы.

Кроме того, он ненавидел свою внешность. Вульф был хорошеньким, что его устраивало в наименьшей степени. Копна русых кудряшек и ямочки на щеках. В детстве мама водила его в Метрополитен-музей и указывала на поразительное сходство сына с купидонами в зале европейской живописи.

Но самое ужасное – что до нынешнего лета ему не разрешали играть в видеоигры. Ни в тот же Minecraft, который развивает практический интеллект. Ни в Fortnite, в который играли все остальные дети. Однако ситуация изменилась, когда родители сообщили о переезде. Они так боялись его возможной негативной реакции, что предложили приставку Nintendo Switch, поездку (ранее обещанную, но пока не входившую в планы) в Диснейленд и даже разрешили первому выбрать комнату (все равно Хейзел скоро уедет учиться в колледж). В Мэне, сказали они, их семья сможет позволить себе брать уроки вокала и ездить в отпуск. У них будет два телевизора – и на первом этаже, и на втором. Да, у них будет два этажа! И – что совсем уж невероятно – родители согласились купить ему телефон.

Переезд также совпал с консультацией у психиатра, на которую родители наконец сподобились. Вульфу подобрали лекарственную терапию для СДВГ, и он теперь стал как бы более отточенной версией самого себя. Реже хлопал дверями. По утрам занимался спортом вместе с отцом – десять минут зарядки и силовых упражнений. Если он хотел получить главную роль в школьной пьесе или завести друзей, выглядеть нужно было соответствующе. Никаких больше прогибов под маму и футболок с надписью «я тоже феминист».

Тем летом он фанатично засел за личностные онлайн-тесты по Майерс-Бриггс и обнаружил, что он, в отличие от остальных членов семьи, экстраверт, а не интроверт (интроверсивный экстраверт, если уж начистоту, но все равно ведь экстраверт). Так что он решил перестать быть мальчишкой, который за обедом сидит в одиночестве, уткнувшись в книжку. Вульфу хотелось – ему было нужно – общаться с другими детьми, которые смотрели телек, кино, видосы в Сети, играли в компьютерные игры, а также развлекались в виртуальной реальности и соцсетях.

Вульф был намерен вписаться в ривербургскую тусовку. Рамона, подруга мамы, прислала ему для летнего чтения книгу «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей»[8], клятвенно обещая, что с ее помощью он раскроет тайну успеха среди шестиклассников. Подарок получился с пассивно-агрессивным посылом, но и бог с ним. Родители посоветовали ему оставлять свои классовые привилегии дома – некоторые одноклассники, сказали они, живут не в отдельных домах, а в обычных квартирах. Видимо, здесь это кое-что значило – в отличие от Нью-Йорка, где в квартирах жили почти все его знакомые.

А еще после вынужденного переезда Вульф столкнулся с новой проблемой. Он был евреем, что вполне устраивало всех в Нью-Йорке, но несколько напрягало в Мэне (пф!). А Вульф был прямо еврей-еврей. Такой, вроде Сета Рогена, Адама Сэндлера, Мэла Брукса. И насколько он понял – единственный еврей во всей средней школе Ривербурга (в бруклинской началке минимум четверть школьников были минимум на четверть евреями). Может быть, пара человек из его класса и отмечали Хануку наравне с Рождеством, но заставляли ходить в идиотскую еврейскую школу в подвале местной синагоги только его.

Родители клялись, что такого не может быть – они ни вообразить, ни понять не могли, в насколько чуждый мир загнали своего сына. В колледже евреев хватало, и мать с отцом, похоже, думали, что в школе дела обстоят так же. Отец даже сказал, что жизнь в штате Мэн будет для него полезным опытом. Можно подумать, жизнь Вульфа – какая-то программа культурного обмена. Однако Вульф ненавидел природу. И леса ненавидел. Он скучал по метро. Родители вырастили его в Нью-Йорке, а не в дикой глуши с лосями и медведями.

После переезда мать из кожи вон лезла, чтобы познакомить сына с группой тошнотворно образцовых мальчиков-соседей, которые все как один играли на струнных инструментах и старательно занимались спортом, но Вульф не хотел иметь с ними ничего общего. Он хотел – и планировал – получать хорошие оценки, но не собирался тусоваться с ботанами или посещать унылые внеурочные клубы вроде «Студсовета» или «Одиссеи разума», как бы его родители не настаивали, что подобные объединения – это очень круто. Вульф хотел, чтобы люди его ЗАМЕТИЛИ. Чтобы его увидели.

Вульф был создан для сцены.

Прозвенел звонок.

На первом уроке, на ИЗО у мисс Полли (единственной из учителей, которая представилась по имени, а не по фамилии, как он привык в началке), кто-то сказал, что задание написать автопортрет – это «для голубых», из-за чего Вульф начал сомневаться в ненужности того плаката из кабинета миссис Гилберт. С другой стороны – через несколько минут его соседка по парте, девочка с синими волосами, принялась рассказывать про свою подружку.

Она было зыркнула на Вульфа, будто остерегаясь его мнения, но остерегаться ей, конечно же, было нечего.

Так что да, Ривербург был странным местом.

Так. Много. Белых. Все учителя у него были белыми. Среди учеников разнообразия чуть больше, но ненамного. Кое-кто выбивался из общего стиля, но в основном все шестиклассники носили синтетические шорты.

В Ривербурге царило свое особое разнообразие. К примеру, в бассейне. На каждую семью сотрудников колледжа приходились семьи, как бы поточнее сказать, деревенские. Мать говорила, что некоторые более обеспеченные семьи Ривербурга вообще не ходят в бассейн. У них свои «лагеря» (не настоящие лагеря с проживанием или дневные, как выяснил Вульф, а загородные дома на озере) или собственные бассейны во дворе. В Нью-Йорке его мир включал всех – от ночующих в метро бездомных до дам с Парк-авеню, которые одевали своих собак в пуховики и зимние ботиночки. Но здесь, в Ривербурге, классовые границы были проведены гораздо отчетливее и заметнее.

Ну и плевать. У Вульфа имелись проблемы поважнее, чем демографическая ситуация в новом городе. После урока музыки ему пришлось обращаться к учителю за помощью с кодовой комбинацией от шкафчика, а потом настал еще более унизительный момент, которого он с ужасом ожидал все лето. Обед.

И вот Вульф замер посреди столовой с брауни и бутылкой воды в руках, пытаясь как-то понять, где бы присесть среди этого мира чужаков и изгнания. Официально – это был худший момент в его жизни, гораздо более пугающий и болезненный, чем когда он в первом классе споткнулся, упал и прокусил губу, да так, что ее пришлось зашивать.

На его глаза снова навернулись слезы, грозящие вот-вот покатиться по щекам. Господи, ну почему он такой слюнтяй? Временами он искренне себя ненавидел.

И вдруг – о чудо! – какая-то девочка позвала его по имени и махнула рукой, спасая от неизбежного социального фиаско. Вокруг шеи у девочки была небрежно повязана красная бандана, а по спине спускалась длинная коса. Грейси. Во всяком случае, ему казалось, что именно так ее зовут. Он был уверен на девяносто процентов (Вульф плохо запоминал имена). Они летом виделись в театральном лагере и даже вместе играли в бассейне, когда ему хватало храбрости к ней приблизиться.

Он с облегчением подошел к вероятно-Грейси и ее друзьям, среди которых оказалась и девочка с синими волосами из класса рисования. Грейси вроде была главной в компании: говорила громко, начальственным тоном (в хорошем смысле). Она вообще вела себя как человек, совершенно уверенный в своих действиях, – и когда громко кричала «Марко Поло»[9] в бассейне, и когда за завтраком предлагала выбрать лучшего и худшего из учителей. Грейси вообще так много говорила, что Вульф мог просто расслабиться и купаться в ее сиянии. Он поверить не мог своему счастью: та самая вероятно-Грейси пригласила его, Вульфа Блума, за свой стол. Если он сможет правильно разыграть карты, если не скажет и не сделает ничего провального, если ухитрится не облажаться, то в ближайшие три года у него будет возможность сидеть за лучшим из столов во всей средней школе.

Обед длился восемнадцать минут. За ним последовали скучные уроки. Учительница обществознания наотрез отказалась правильно произносить фамилию Вульфа: она настойчиво смягчала ее якобы для благозвучности, произнося «Блюм» вместо очевидного и правильного «Блум», как было написано в журнале. Были и хорошие новости: директор сообщил по школьной связи (в перерывах между объявлениями о спортивных состязаниях), что в этом году ставятся три пьесы и что прослушивание для первой зимней постановки пройдет в ближайший четверг. Этого Вульф и ждал.

На последнем уроке всех шестиклассников собрали в небольшой аудитории – послушать лекцию директора на тему «СТОП». Озвучил он следующие правила: 1. Скажи «нет». 2. Твердо аргументируй. 3. Определи варианты. 4. Прощайся и уходи. Данная стратегия, цель которой избегать потенциально опасных вещей, могла бы позднее пригодиться для отказа от домашних поручений или катания зимой на лыжах, и это была единственная причина, по которой Вульф согласился уделить внимание предложенному директором жалкому акрониму. Это – и еще тот факт, что его бесячее сознание не могло отказать себе в удовольствии запомнить (и осмыслить!) – любые случайные огрызки скорее всего бесполезной информации. А после того, как подрастающим шестиклассникам напичкали этим по самое не хочу, их еще заставили смотреть весьма депрессивный ролик о приложении, где можно анонимно отправить доносы, «Не молчи». Всем было велено установить это приложение на свои телефоны, на случай если кто-то из одноклассников проявит признаки селфхарма, голодания, последствий насилия, суицидального настроения или намерения устроить стрельбу в школе. Да уж, миленько.

А потом приехал автобус. Вульф сел один, достал телефон, воткнул наушники, включил саундтрек к «Гамильтону» и таращился в окно всю дорогу, пока водитель петлял по улицам. Он никак не мог понять, кому в здравом уме вообще может прийти в голову мысль променять Нью-Йорк на этот сырой городишко у черта на рогах.