Пока мама вела машину вниз по склону от Колледжа к школе, Хейзел не проронила ни слова. Она пребывала в эмоциональном оцепенении, где-то между шоком и неверием. Это была та самая хрестоматийная стадия отрицания? Или диссоциация? Хейзел предпочла думать об этом как о «защите от чувств», как о способе уберечь себя. Она не позволит этому гаду разрушить ее жизнь. Она сделает вид, что всего этого кошмара не было и станет двигаться дальше.

Ее будущее не развалится только потому, что какой-то мужик предложил ей заняться сексом. Подобное каждый день происходит со множеством девушек. В ее случае это был средних лет тип, да еще и директор. Ну и что? Она не собирается ни анализировать, ни переживать эту «травму», которую якобы получила за полчаса, проведенных в кабинете одного извращенца. Потому что лучший способ избавиться от груза пережитого – вообще забыть и не думать о нем. Ей не нужен психотерапевт. Не нужен новый колледж или школа. Она В ПОРЯДКЕ. Она поднимет голову, войдет в свой класс и будет учиться, чтобы окончить семестр на отлично.

Хейзел составила себе план: фигачить до конца учебного года и убраться из гребаного Мэна. Она собиралась не высовываться и сосредоточиться на учебе и оценках, не привлекая к себе лишнего внимания. Поддерживать вежливые отношения с учителями. Все пережить, побыстрее забыть и, возможно, с кем-нибудь подружиться. Она собиралась все переосмыслить, отключиться от внешнего мира. Работать над поступлением в колледж. Главное – пережить этот трудный период. И через год она забудет Ривербург. И этого типа.

Учебный день – второй после того инцидента с директором – прошел почти беспроблемно. Она опоздала, но в свое оправдание предоставила завучу по воспитательной работе записку от родителей. Никто в школе вроде бы ничего не знал или просто не обращал внимания на Хейзел, которая переходила из класса в класс или бродила по школьным коридорам, или заходила в туалет, где вечно не было туалетной бумаги. Хейзел решила просто жить в этом пузыре изоляции все сто семьдесят девять дней до конца учебного года.

Первый отшельнический шаг – отказаться от социальной жизни – будет несложным. На данный момент друзей в городе у нее не было вовсе, и она не представляла, как заводить новые знакомства, поскольку ее одноклассники, скорее всего, знали друг друга с пеленок. Теоретически ей хотелось, чтобы у нее в Ривербурге были друзья, – но она не представляла, как хоть с кем-то заговорить. В Бруклине ее ждала Луна (подруга детства, какое счастье), и так будет всегда. Но найти новых – настоящих – друзей в выпускном классе в этом полностью чужом для нее месте? Это было примерно так же вероятно, как перспектива стать знаменитой писательницей.

Не особо помогал и тот факт, что летом Хейзел практически отказалась от телефона и поудаляла свои аккаунты в соцсетях. Не потому, что считала технологию чем-то выше, а потому, что телефон стал следить за каждым ее шагом и превратился в источник бесконечного недовольства. Был ли смысл в том, чтобы наблюдать за отголосками своей прежней жизни в большом городе или страстно пытаться создать здесь новую, временную? Постоянно держать в руке телефон с кучей приложений было похоже на то, как человек с расстройством пищевого поведения целый день стоит на весах или как наркоман носит с собой наркотики.

Хейзел, конечно, еще не стала одной из настоящих подростков-луддитов с «раскладушкой» вместо смартфона, сидящих с книжным клубом в лесу, но уже старалась избегать определенных заманух и уголков интернета, как чумы. Инстаграм[23] был похож на каталог товаров, Твиттер – на новостной канал безумца, Тикток – на убийцу внимания. Снэпчат походил на шпионское приложение с фотофиксацией, где девочки создавали фальшивые аккаунты и травили друг дружку за недостаток или переизбыток сексуальной активности. Соцсети ее бывших одноклассников из «Школы будущего» находились на разных уровнях по шкале кринжа – от легкой нелепицы до ужасающего стыда. А теперь, когда она вышла из игры, одиночество жрало ее не по-детски.

Ну вот была у нее подружка. Хотя как «подружка» – скорее, знакомая. (Они не общались с тех пор, как Хейзел переехала в Мэн.) В реальной жизни Майя была реально крутой: умной, общественно сознательной, спортом занималась. Харизматичная, смешная девчонка – и очень симпатичная к тому же. Но ее внешность являлась далеко не первым пунктом в списке того, в чем Майя была крута. Это понимали все, кто ее знал. Тогда почему аккаунт Майи в Инстаграме[24] представлял собой нескончаемый поток ее фото в кроп-топе, селфи в зеркале, полураздетой Майи с прямым светом и кучей фильтров? И комментарии – от них Хейзел буквально хотелось уйти в монастырь. Потому что 100 процентов комментариев говорили, насколько Майя желанна и вообще огонь. Крутая, горячая, бомба, пушка, красотка, ты лучшая из лучших. Фу. Хейзел решила, что она не для того живет на этом свете, чтобы ежедневно производить бесплатные рулоны фотообоев для любителей горячих девочек.

В начале лета Хейзел договорилась с родителями: если она продолжит держаться подальше от социальных сетей и поможет присматривать за Вульфом, они купят ей любые книги, какие она захочет, в независимом книжном магазине – в любой момент. Кроме того, ей выделялся скромный ежемесячный бюджет на походы по барахолкам. Она не злоупотребляла этим договором. Она не была монстром. Ходила в библиотеку. Но если ей очень чего-то хотелось, она просила – и родители давали.

С тех пор как она научилась читать, книги стали для нее важной частью жизни. Она была той самой странной второклассницей, которую отправляли в отдел для пятого класса за «подходящей» книгой. Не только потому, что чтение было побегом от реальности (хотя она всегда была рада сделать перерыв от своих тревог и забот, связанных с тем, чтобы быть Хейзел Гринберг Блум). Со временем другие дети догоняли ее по уровню чтения, и она подстраивалась под их социальные нормы. Но, несмотря на друзей, кружки после школы, сидение допоздна над задачами, эссе и докладами она все равно находила время для чтения. Не потому, что была святошей или гением. Нет. Просто мир хорошей книги казался более реальным, чем ее «реальная» жизнь. Более сложным, объемным, как будто в нем заключался особый смысл. Как будто он что-то значил. И это было больше, чем девяносто пять процентов ее фактического существования.

Наступил четверг – третий день школы.

Старшая школа Ривербурга находилась на Бруклин-авеню – эту иронию, как была уверена Хейзел, понимала только она одна из примерно пятитысячной толпы учеников. Как дети, которым дали имя Бруклин, но ни разу не свозили в Нью-Йорк. Низкое здание школы располагалось менее чем в миле от их дома – пятнадцать минут пешком или три минуты на машине от Пайн-стрит, а для Хейзел – быстрая поездка на велосипеде. Маршрут был в основном ровным, кроме крутого подъема в конце. К вершине Хейзел уже обливалась потом.

Едва она вошла в здание через двустворчатые двери, как ее накрыл приступ паранойи. Ее не покидало ощущение, что все вокруг на нее поглядывают, причем не особо стесняясь. Не было ли это связано с провальной лекцией ее отца про Косби, о которой он рассказывал семье за ужином? Впрочем, Хейзел сомневалась, что ученики старшей школы Ривербурга следят за новостями Колледжа, или интересуются ее отцом, и тем более – Биллом Косби. Может, дело в том, что она новенькая? Загадочная ученица, которую перевели из другой школы, – это же вечное киношное клише. Или все потому, что она из Нью-Йорка? Но нет – с каждым днем она становилась на день менее чужой. Так какие еще варианты, кроме очевидного?

Успокойся, сказала она себе.

На перемене Хейзел сверилась с расписанием. Здание было гораздо больше, чем ее предыдущая школа, хотя учеников туда ходило меньше. Она немного заблудилась, шла по пустому коридору, пытаясь найти научное крыло, опаздывала, стараясь сориентироваться в незнакомых коридорах, – и вдруг увидела его.

Уайт. Он шел по коридору так, будто одновременно был мэром, всеми любимым учителем и лучшим в мире папочкой. Все происходило как при замедленной съемке, будто ее сносило на шоссе во время снежной бури, и она упорно съезжала к разделительной полосе.

Он заметил ее. Она заметила, что он заметил ее. И невольно остановилась на месте. Она не могла идти. Не могла говорить. Не могла даже думать. Хейзел хотелось закричать, позвать на помощь или выбежать из здания – но все эти варианты казались невозможными, поскольку сейчас ее эмоциональный паралич превратился в физический.

– Хейзел, – сказал директор, кивнув в ее сторону и шагая дальше, словно между ними ничего не произошло. Как будто то, что он сказал и сделал с ней в своем кабинете, было пустяком, как будто она сама – пустяк, как будто не было ничего необычного, в чем стоило бы признаться или покаяться. Как будто он простой директор, она – новенькая, и ей должно льстить, что он знает ее имя.

Для Уайта она – ничто. Наверняка он уже нашел другую девочку на ее место.

Хейзел уставилась в пустоту лежащего перед ней длинного коридора. А потом, ощущая себя никчемной трусихой, продолжила путь в класс.

Хейзел была не из тех, кто пропускает занятия без уважительной причины вроде подъема температуры. Утром в пятницу, в четвертый учебный день, она ехала на велосипеде к школе. На раме, в держателе для воды, торчал термос с холодным кофе, а в кармане лежала половина плитки темного шоколада. Ей более-менее удалось собраться в кучу – во всяком случае, хотя бы попытаться. Она надела высокие армейские ботинки, обрезанные джинсовые шорты, простую белую футболку и повязала вокруг талии рубашку, хотя на улице было плюс двадцать пять. Оставался всего день до выходных.

Хейзел терпела долгие минуты и еще более долгие уроки (а также не менее долгие спазмы в животе – беда не приходит одна, как обычно). Никто с ней особо не разговаривал. Да и она ни с кем не общалась. Таким образом Хейзел решила отделаться от своей сомнительной привычки проявлять чрезмерную активность в классе. На уроке экологии учитель объявил, что первое занятие клуба дикой природы отменилось, поскольку куратор, мистер Уайт, «заболел». Это было хорошо? Или плохо? Хейзел попыталась проанализировать ситуацию, и она явно не казалась штатной. Он – директор, а учебный год только четыре дня как начался.

Она кое-как высидела лекцию о том, насколько глобальное потепление грозится крушением всей планеты и почему Мэн – идеальное место, чтобы провести там последние времена (чем она явно и занималась), а потом вышла из класса и отправилась пережидать окно в расписании.

Дожить до конца дня не представлялось возможным. Но и пропустить последний урок она тоже не могла. Внезапно хлынул проливной дождь. Хейзел прикидывала, не отправиться ли домой к маме, или пойти в медпункт попросить таблетку от головной боли и вздремнуть, или написать папе, чтобы он позвонил в ту школу-интернат. Вместо этого она ближайшие сорок с лишним минут торчала в медиацентре, забившись в угол под кондиционером, – читала книжку, молча заливаясь слезами и заталкивая в рот кусочки шоколада.

Вот-вот должен был прозвенеть звонок, и вдруг к ней подошла какая-то девушка, проигнорировав невидимую границу с подразумевающейся табличкой «Силовое поле! Проход запрещен!»

– Мы с тобой вместе ходим на английский. И на статистику. Меня зовут Эйприл. У тебя… все в порядке? – Ростом девушка была ниже Хейзел, носила прикольные темные очки, а на плече у нее болтался рюкзак со множеством термонаклеек, пуговиц и булавок.

– А что? В смысле – ну да, в порядке. Абсолютно, – ответила Хейзел, вытирая щеки.

– Уверена? Я к тебе в душу не лезу, ничего такого, но… Я тебя видела на днях. В туалете, кажется. После того, как Уайт тебя вызвал.

– Так, и? – сказала Хейзел, собирая вещи и взглянув на часы. Теперь за ней еще и в туалете подсматривают. Отлично. Вот вам и маленький городок.

– Хейзел, – продолжила Эйприл. – Если вдруг захочешь поговорить – знай, ты не одна такая. Он конченый.

– В класс пора, – сказала Хейзел. Она толком не понимала, как реагировать на участие Эйприл. Да уж, Уайт определенно конченый. И Эйприл вроде казалась приятной – как будто вокруг нее витал энергичный шар света. Конечно, Хейзел не помешал бы друг в Ривербурге. Но записаться в клуб жертв Дика Уайта – нет уж, не так она себе представляла нормальное времяпровождение.

Едва они с Эйприл переступили порог, как в классе литературы стих гомон и в помещении повисла драматическая тишина. На парте капитана группы дебатов Алекса Эндрюса лежала развернутая газета Riverburg Record, местное ежедневное издание, посвященное быту Мэна и его обитателей, а вокруг парты толпилось с полдюжины учеников вместе с мистером Миллером.

Хейзел увидела газету и сразу все поняла. Похоже, история всплыла на поверхность.

– Хейзел. Привет, – выдавил Алекс. Откуда он вообще знает, как ее зовут? (Его имя она знала, потому что еще летом изучила список активистов и отличников.)

Видимо, Алекс все-таки был в курсе, что Уайт к ней подкатывал. И что она на него нажаловалась. Она отчасти ожидала подобного и потому заранее приготовилась к неоднозначным взглядам и перешептываниям за спиной, поскольку весь класс видел, как она идет в директорский кабинет. Но статья в газете – это в сто раз хуже. Президент Хилл обещала защищать ее анонимность, хотя бы по мере возможности. Было такое? Хейзел и не надеялась, что эта анонимность продержится долго, но семьдесят два часа – это все-таки как-то маловато. Или она просто параноит? Миллер вернулся за свой стол, прокашлялся и приготовился говорить. Хейзел оцепенела – во второй раз за два дня.

Кто-то аккуратно потянул ее за рубашку – это была Эйприл, она все еще стояла рядом. И как бы Хейзел ни хотелось просто рухнуть в объятия этой незнакомой девчонки или взять ее за руку и смотаться отсюда куда подальше, она просто отмахнулась от нее.

Вот что теперь делать?

Одно было ясно: она не намерена спокойно сидеть и слушать, пока остальные анализируют статью, как будто это предмет обсуждения на уроке литературы. И также она не собирается дожидаться, пока остальные ученики ее идентифицируют. Или, например, забьют камнями на центральной площади.

Она прилежно училась в девятом классе. Она читала «Лотерею»[25]. Она сейчас казалась себе Эстер Принн из романа Натаниэля Готорна[26] с вышитой алой буквой «А» на груди. И она больше не могла этого выносить. Да, она рискнет получить от мистера Миллера выговор за прогул. Выбегая из класса и уговаривая себя не смотреть, Хейзел все же мельком глянула на газетный заголовок: Полиция и школьный совет расследуют действия директора старшей школы Ривербурга.

Дождь перестал, снова выглянуло солнце. Нет уж, читать саму статью она не станет ни в коем случае. Надо убираться отсюда. Прочь из класса, из школы, из города. Хейзел выкатила велосипед и поехала. Она промчалась мимо речушки с утками, мимо Колледжа и двинулась дальше по проселочной дороге, мимо стоящих на приличном расстоянии друг от друга домов.

Она остановилась попить, но бутылка была пуста. Собралась было достать телефон и прочитать ту статью, но села обратно в седло. В голове царил бардак, однако ноги вполне могли крутить педали. Ее одежда испачкалась. Хейзел проехала какую-то ферму, потом еще одну. Приблизившись к третьей ферме и увидев присобаченный к амбару транспарант с написанным от руки бредовым политическим посланием, она осознала очевидное: идти было некуда. Некуда! Все, положение безвыходное. Она – городская девчонка без водительских прав (не говоря уж о машине).

И вот тут она разозлилась. Вот тут ей захотелось его убить. Ну ладно, не убить. Хейзел необходимо было что-то предпринять – хоть что-нибудь. Действовать. Свергнуть Уайта. Но она слишком боялась последствий. Допустим, дело пойдет дальше – и что, в таком случае, маячит впереди? Полиция? Парочка детективов-грубиянов из Мэна? Прокурор прямиком из Портленда? Судебное разбирательство в выпускном классе? Уайт в наручниках? Свидетельские показания? Неизбежная ответная реакция? Миллионы осатаневших мальчиков с Реддита вроде Алекса Эндрюса? Все это казалось гораздо ужаснее, чем возможная альтернатива: молчать. Ничего не делать.

На краю города она затормозила, развернулась и уронила велосипед на землю.

Безнадежно. Она – безнадежна. Выхода нет. Можно было хоть целый год ехать на велосипеде, и это ничего не изменило бы.

Вся грязная и умирающая от жажды, она была готова разреветься и позвонить родителям, чтобы они ее забрали. Она бы так и сделала, если бы не так сильно их ненавидела. За то, что убедили ее, что переезд в последний учебный год – это отнюдь не самое худшее, что ей предлагали в жизни.

Хейзел сожалела буквально обо всем, что с ней произошло, – о каждом решении, которое она приняла, о каждом долбаном слове, вылетевшем из ее рта с того самого дня, когда они только въехали в этот долбаный штат. Она грызла и себя, конечно, но в основном винила во всем родителей. Это они накосячили.

Если бы только Хейзел могла изменить тот ужасный первый день. Отчасти ей хотелось, чтобы она переступила через себя, просто сказала «да» и, например, сделала бы ему минет или что-то типа того, и вся эта хрень бы с ней не произошла. Может, согласиться было бы проще? Но это же чушь собачья. И как только она подумала об этом, ей захотелось блевать. Она не собиралась терять девственность – ни оральную, ни какую-либо другую – со школьным директором. Так что она должна была сделать? Сказать «нет», но оставить все в секрете. Она бы отдала что угодно, лишь бы отменить свое решение. Лишь бы другие люди ничего не знали. Потому что в классе перед уроком литературы Хейзел ясно ощутила: они знают, что газетная статья – о ней. Вспоминая относительно адекватную, амбициозную девочку, которой она была всего пару недель назад у бассейна, когда беседовала с Уайтом о книгах и верила, что ему небезразлично ее мнение, – и свою мечту стать писательницей – Хейзел почувствовала, что часть ее умерла.

Когда Хейзел наконец вернулась домой, все члены ее бесячей семьи сидели на крыльце, уткнувшись в свои гаджеты. Что, возможно, доказывало искренность их заботы, потому что впервые в жизни все одновременно читали одну и ту же статью.

– Ты уже видела? – спросил Вульф.

– А сам как думаешь? – сказала Хейзел.

– Где ты была? – забеспокоилась мама, осматривая ее грязные руки и ноги. – Что с тобой случилось? Все хорошо? Куда ты пропала? Почему не отвечала на мои сообщения?

– Там твоего имени не указали, – сказал Вульф. – И вообще о тебе ни слова.

– Это не важно, – сказала Хейзел. – С тем же успехом могли бы и написать. Люди все равно догадаются.

– С чего ты взяла? – спросил ее папа.

– Просто чувствую.

– Ты бы прочитала, – посоветовал Вульф.

– Это не обязательно, – сказала мама.

– Прочитай, – настаивал Вульф. – Конечно, нужно прочитать.

– Дай сюда, – сказала Хейзел, отнимая у брата телефон.

– Не закрывай страницу, – предупредил Вульф. – У меня остался бесплатный доступ всего к двум новостям до конца месяца. Там есть статья и о папе.

– Серьезно? – удивилась Хейзел, прокручивая страницу. – Из-за Косби?

– Его увольняют, – сказал Вульф.

– Папу не уволят, – вставила Клэр.

– Кстати, – сообщил Вульф, заглядывая через плечо сестре и наматывая на палец прядь ее влажных от пота волос, – я получил главную роль в школьном спектакле.

Полиция и школьный совет расследуют действия директора Ривербурга

Камиль Салливан, Riverburg Record

9 сентября

РИВЕРБУРГ, ШТАТ МЭН. Отделение полиции Ривербурга ведет расследование в отношении Ричарда Уайта, директора старшей школы, по обвинениям в противоправном поведении, как сообщил начальник полиции Лоуренс Чейз. Источники, знакомые с ситуацией, намекают, что речь может идти о сексуализированных домогательствах по отношению к кому-то из учащихся. «Пока не доказана чья-либо вина, все участники считаются невиновными, и мы бы предпочли не делать никаких публичных заявлений из уважения как к директору Уайту, так и к предполагаемой жертве», – сказал Чейз.

Отдел образования Ривербурга во главе с Ником Пеллетье также расследует обращение в связи с событиями, которые произошли ранее, в первый день учебного года. Уайт административным решением временно отправлен в оплачиваемый отпуск.

Ричард Уайт живет в Ривербурге с 2007 года, до того он преподавал английский язык и работал заместителем директора в школе Линкольн Хай в Вермонте. Уайт родился в Нью-Йорке на Лонг-Айленде, но каждое лето в детстве проводил в Мэне, и по словам местных жителей мальчик пользовался всеобщей симпатией.

В старшую школу Ривербурга Ричард Уайт пришел в период сокращения бюджета и дефицита кадров, накануне закрытия текстильной фабрики Лоджа. Он ввел бесплатные завтраки для учеников, а также расширил программу внеурочной деятельности, в которую вошли клуб видеоигр, клуб дикой природы и группа поддержки для ■■■■■-учащихся. Под руководством Уайта выросли показатели академической успеваемости в школе, при том, что в остальной части штата они все еще продолжают падать.

«Я с восхищением и уважением отношусь к директору Уайту, – сказала редакции Бет Хаскин, чьи дети окончили школу при Уайте. – Он из кожи вон лезет ради нашей общины и ради детей. Он – наш человек. Он бы никогда не сделал ничего подобного. Это я знаю наверняка».

Директор Уайт живет в городе вместе с супругой, специалисткой по детскому развитию, и дочерью. Согласно закону, во время следственных действий за ним будет сохраняться жалование. Пока неизвестно, принял ли глава отдела образования Пеллетье или школьный совет на время предварительного расследования какие-либо дополнительные дисциплинарные меры.

При написании этой статьи ни сам Ричард Уайт, ни его адвокат не ответили на звонки или электронные письма. Начальник Чейз заявил, что и полиция, и совет школы намерены защищать анонимность предполагаемой жертвы.

Учебный процесс, а также внеурочные занятия и спортивные мероприятия в старшей школе Ривербурга во время расследования будут проходить без изменений.

Новый профессор Колледжа влип

Камиль Салливан, Riverburg Record

10 сентября

Гас Блум, новый сотрудник Колледжа, профессор и заведующий кафедрой американистики, спровоцировал противоречия в кампусе. Блум, читающий лекции о телевидении и семье, в первый день занятий показал студентам видеоролик из «Шоу Косби». Несколько студентов выступили с протестом против бывшего популярного комедийного актера, осужденного за изнасилования. В Сети с этого дня циркулирует петиция за отставку Блума, под которой уже подписались более четырехсот студентов, выпускников и сотрудников факультета.

«Он предоставил информационную платформу серийному насильнику», – заявила Саманта Мур, студентка Блума и автор петиции.

Студенческая группа, возглавляемая Мур и выступающая под лозунгом «Долой Гаса Блума!» запросила отдельное пространство для совещаний в студенческом центре. Менее многочисленная группа сотрудников факультета выдвинула встречную петицию с призывом не ограничивать свободу слова и академических материалов.

Президент Колледжа Николь Хилл в своих комментариях высказалась в интересах и студенческой группы, и Блума: «Я всем сердцем поддерживаю решение профессора Блума обсуждать на занятиях важный период и аспект американской культуры, и в то же время понимаю, принимаю и от всей души аплодирую студенческой группе за то, что они упражняются в активизме, а также озвучивают свои мысли и свою правду. В Колледже есть место для всех, и мы приветствуем многообразие мнений и в учебной деятельности, и на занятиях, и в университетской среде».