Гас держался буквально на честном слове. Ужасное, возмутительное поведение директора заставляло его страшно переживать за Хейзел и выматывало в ноль; прошлой ночью он практически не сомкнул глаз. И теперь нужно было от этого всего отстраниться.

Пришло время «американской деконструкции». Через полчаса ему предстояло читать лекцию в битком набитой аудитории. Клэр может сколько угодно возмущаться, что он решил вернуться к занятиям, но она-то свою работу бросила. А кто-то должен зарабатывать деньги.

Именно на первой лекции первого семестра ему нужно выложиться на все сто. Лекция – это шоу. Первая – как торжественное открытие. От него будут либо в восторге, либо в ужасе. Его репутация либо вознесется, либо рухнет. Короче, Гас обязан был блеснуть.

Прихватив в буфете студенческого центра стаканчик еле теплого кофе, Гас прошагал через внутренний двор, зашел в аудиторию, поздоровался с техником, который показал, как включить проектор и микрофон, и занял свое место за кафедрой.

В аудитории стояли длинные ряды сидений и висело три огромных зеленых доски. В положенное время подопечные Гаса заполнили помещение, расселись по местам и открыли залепленные наклейками ноутбуки, приготовившись прослушать лекцию, оправдывающую безбожно высокие суммы, которые их родители выплачивали за обучение.

– Приветствую вас на курсе американистики «Деконструкция Америки». Я – профессор Гас Блум. В этом семестре мы с вами будем рассматривать американскую культуру через призму телевизионных ситкомов.

Гас уже несколько лет не преподавал этот курс. В Роки-Крик, например, и он, и его коллеги-американисты обычно сваливали его на адъюнктов или приглашенных лекторов, или на соискателей из докторантуры. Настоящие профессора предпочитали дискуссионные курсы более высокого уровня, а еще лучше – семинары в аспирантуре, которые позволяли и избегать интеллектуального застоя, и выступать кураторами дебатов, вместо того чтобы писать планы лекций и готовить слайды презентаций.

Первое вводное занятие – по привычной схеме Гаса – представляло собой акт соблазнения наукой. Он будто бы приглашал студентов перестать потреблять культуру исключительно как продукт и превратиться в культурных критиков. Нужно было распутывать практические задачи и раскрывать теоретические перспективы. Студентов ждало великое множество вопросов. Бескомпромиссная парадигма семьи. Восхваление обывательского традиционализма. Многокамерная съемка.

Поп-культура – в частности, телевидение – является отображением социума. Рассказчиком, пусть даже не вполне надежным. Кривым зеркалом. Темы, которые поднимались впервые и потом на миллионах телеэкранов по всей Америке, отображали тревоги нации, ее проблемы, ее коллективное бессознательное. Ее гештальт. Задача критика – интерпретировать сюжеты и персонажей, декорации, натуру и диалоги как общественные посылы в более широком смысле, расшифровывать скрытые в них сообщения точно так же, как психоаналитик расшифровывает сны. Он научит студентов соединять эти точки, чтобы они могли войти в круг избранных, которые не только смотрят, но также видят и понимают телевидение, воспринимая мир, в котором живут – и, соответственно, «американскую» культуру – в ее подлинном обличье.

В качестве некоего обряда интеллектуального посвящения Гас показывал, как изображения американских семей в ситкомах в разные десятилетия связывали со значительными культурными переменами, социальными подвижками – и страхами – своей эпохи. Со времен преподавания в Роки-Крик у него имелся десятилетней давности послайдовый план лекции на эту тему с нарезкой фрагментов из различных шоу. В идеальном мире он подготовил бы новую лекцию. Но сейчас был не идеальный мир. День начался суматошно: завтрак, прогулка с Пиклом, а затем – встреча в кабинете президента. Он чудом отыскал помятую распечатку своего старого конспекта, неизвестным образом оказавшуюся в кармане джинсовой куртки (довольно вонючей, довольно нелепой и поэтому редко носимой), найденной Клэр на барахолке, причем куртка оказалась в забытом мешке для стирки вместе с несколькими рубашками, подлежащими химчистке. После встречи с Хилл у Гаса имелось в запасе немного времени, чтобы заменить логотип Роки-Крик на логотип Колледжа.

Он открыл первый слайд.

– Сериал «Предоставьте это Биверу» выходил с 1957 по 1963 годы. Вот вам классическое изображение стереотипной «американской семьи». Белые, всем довольные представители среднего класса, отец-добытчик в костюме и с портфелем уходит в офис, а мама в красивом фартуке легко и радостно занимается двумя детьми и хозяйством. Мы обсуждаем этот сериал – кто-то с ностальгией, кто-то с презрением – как материал, представляющий собой нечто большее, чем собственно сюжет. Что он символизировал? И – что, вероятно, даже важнее – какие цели и эффект у него были?

Гас прошагал к правой стене аудитории, где в стороне от экрана висели доски для мела.

– Есть мнения? – спросил он. Последовала ожидаемая тишина. Как всегда в первый день занятий. Задачей Гаса было разогреть толпу.

– Все, что придет в голову, – предложил он. – Неправильных ответов быть не может.

– Традиции? – наконец подал голос парнишка с первого ряда. – Типа, семейные ценности и все такое?

– Да, – согласился Гас. – Что еще?

– Домохозяйки? – сказал кто-то.

– Совершенно верно – причем совсем не такие, каких мы сегодня видим по телевизору.

– Патриархат!

– Отлично! – сказал Гас, записывая слово на доске.

– Гетеронормативную семью.

– В точку.

– Капитализм?

– Истинно так! – подтвердил Гас, снова записывая. Он был приятно удивлен. Первое занятие – и такие классные ответы. Умные студенты ему достались.

Он запустил нарезку из «Оставьте это Биверу» и долго распространялся о том, как идеализированное изображение семьи помогало снизить тревогу в обществе после Второй мировой и во время Холодной войны, косвенно повествуя о росте пригородных жилых массивов и «бегстве белых»[18] из городских центров.

Все шло хорошо. Гас снова был на коне. Он нащупал твердую почву. Дальше шла очередь семидесятых.

– Перейдем к Арчи Банкеру. В 1971 на экраны выходит ситком «Все в семье». Мы оказываемся в чьей-то гостиной в Квинсе, Нью-Йорк. Белый мужчина с сигарой сидит в мягком кресле с откидной спинкой и плюется расистскими заявлениями. Так?

Пара более продвинутых студентов кивнули. Остальная молодежь, как Гас догадывался, прежде не слыхали об Арчи Банкере.

Показав ролик и объяснив сеттинг сериала, Гас добавил, что по общему представлению это шоу было посвящено смене поколений и связанной с ней напряженностью. Но его идея была также инновационной: вопрос расизма поднимался именно с точки зрения белых граждан, через историю всех подобных Арчи Банкеров, которые чувствовали, что, условно говоря, безнадежно отстали от поезда. Гас рассказал, что позже, в течение семестра, они разберут, как в шестидесятых протест белых против движения за гражданские права предопределил расцвет современного ультраправого экстремизма.

Постепенно подбираясь к более родному телевидению конца двадцатого века, Гас, хлебнув из стаканчика остатки кофе, глянул в свои сумбурные конспекты. Теперь нужно было подвести студентов к временам его собственной молодости – к восьмидесятым.

На экране появились Клифф и Клара Хакстейбл.

Господь. Он что, оставил в лекции упоминание Косби[19]? Вот она, забывчивость. Если бы у него накануне было больше времени, чтобы как полагается просмотреть конспекты, он бы, наверное, убрал Косби. Он поколебался и решил было пропустить часть про Билла Косби – но немедленно отказался от этой идеи. В конце концов, если вымарывать из учебного процесса всех плохих парней, то ему в итоге и преподавать будет нечего, и рассказывать не о ком.

– «Шоу Косби», – начал Гас, стараясь придать своему тону хладнокровия, – шло с восемьдесят четвертого по девяносто второй и во многом сформировало американское представление о крупных городах, показывая с новой точки зрения нью-йоркский Бруклин, а вместе с ним – и другие города Америки как дружественные к семейному укладу. Что еще важнее – американской аудитории впервые представили долго упускаемую из виду чернокожую интеллигентную семью. А также – после Мэри Тайлер Мур – равный брак. Клэр – юрист, а Клифф – более-менее вовлеченный отец и акушер-гинеколог, причем приемный кабинет оборудован у него прямо в подвальном помещении дома.

Хотя большинство студентов, казалось, даже не заметили (или не обратили внимания), как Гас свернул не туда, по аудитории прокатился явный гул неодобрения.

– Я знаю, что вы сейчас думаете, – импровизировал он, подавляя растущий приступ паники. – Косби, каким мы его знаем сегодня, – злодей, а не семьянин и уж тем более не герой. И воспринимать эти реалии довольно сложно, согласен, потому что Косби играл отчасти самого себя.

Факт был в том, что Косби стал культурным символом XX века, первым чернокожим актером, исполнявшим главную мужскую роль в американском телевизионном сериале, «Я – шпион». «Шоу Косби» было новаторским, форматообразующим телепроектом. Но все это не имело значения. В аудитории послышалось тихое перешептывание, которое становилось все громче, будто разгорался сухой хворост. Кто-то тихо застонал. Гас их терял.

Черт. Черт, черт, черт. В последний раз, когда Гас в рамках учебного процесса говорил о Косби, тот считался одним из многих, возможно, плохих людей, которые создавали хорошее искусство. Хотя давние обвинения и слухи циркулировали в закрытых кругах десятилетиями, за годы со времен последних лекций Гаса прошло несколько судебных процессов по обвинениям Косби в сексуальном насилии, ему вынесли приговор, на первой полосе журнала New York вышла статья о его многочисленных обвинительницах, был снят вдумчивый документальный фильм в попытке осмыслить его спорное наследие и преступления, и, конечно, стартовало широкомасштабное движение #MeToo. Билл Косби стал полным изгоем. Гас мог с тем же успехом показать первую сцену «Манхэттена» Вуди Аллена[20].

Какая-то девушка подняла руку, хотя Гас не задавал вопросов. Женщина, мысленно поправился он. Человек (да, так лучше). Может, стоило начать с того, чтобы уточнить у каждого из студентов, какие местоимения использовать в беседе с ними? Даже в рамках лекции? Дурачина Гас. Динозавр ископаемый. Он должен был вести себя грамотно. Ну вот почему он такой идиот, а? Короче, у студентки был хвостик и густая челка, и руку она не просто подняла, а махала ею, как вражеским флагом.

– Профессор Блум?

Гас остановился и вцепился в кафедру.

– Прошу вас. Представьтесь, пожалуйста.

– Сэм. Но это не важно. Косби – серийный насильник. Он изнасиловал несколько сотен женщин. И я не понимаю – как вы можете брать и предоставлять ему информационную платформу?

Гас знал, что студенты этого колледжа отличаются от учащихся Роки-Крик – эти были более осознанными и настороженными, и к тому же привилегированными. О студентах-гуманитариях он также слыхал, что они более политически осведомлены и прогрессивны – и это его радовало. А тут на весь экран растянулся Косби, образцовый семьянин в роскошном свитере, и он взирал на группу с высоты своей преувеличенной проектором фигуры.

Как ученый-феминист и отец, Гас первым был готов осудить Билла Косби за все содеянное. Это же очевидно! Но как можно деконструировать культуру, если не заставлять себя видеть всю ее подноготную? Наверное, ему следовало бы сейчас сменить направление лекции и сосредоточить ее оставшуюся часть на устаревшей, если не сказать – избитой, дискуссии.

По аудитории прокатилось недовольное ворчание.

А ведь этого легко было бы избежать. Если бы накануне у него было время нормально подготовиться, он бы заменил «Шоу Косби» на более нейтральные «Семейные узы», в котором любящий Рейгана Алекс Китон противостоит своим либеральным родителям-хиппи. Но если начистоту – у него имелся кое-какой веский интеллектуальный и академический аргумент в пользу того, чтобы показать группе именно Косби.

Так что Гас внезапно и очень неуклюже уперся в важность именно «Шоу Косби» для его поколения. В его значение для чернокожих буржуа и чернокожих же «крутых». В его влияние на представления о городской жизни. В то, что его собственная супруга стала дизайнером-тире-художником именно благодаря нарядам Дениз Хакстейбл.

– Да кого это волнует? – выкрикнул с задних рядов кто-то из студентов, точно не Сэм – кажется, какой-то парень.

Гас Блум, защитник злодеев? Но он им не был. Он был полной противоположностью этому.

– Вы серьезно? – продолжила Сэм, определенно не собираясь отступать. (Он же вроде не произносил последнюю реплику вслух, нет?) – Это просто идиотское шоу. Ничего страшного, если его больше никто никогда не посмотрит. Лучше бы рассуждали о капитализме.

– Да! – Подхватив идею на лету, просиял Гас, надеясь хотя бы так вернуться к своим теоретическим выкладкам. – Давайте поговорим о капитализме. Пожалуйста. Есть желающие высказаться?

– Профессор Блум, вы что, не понимаете? В этой аудитории есть так называемые выжившие. Во всяком случае, такова статистическая вероятность. А в кампусе хватает хищников. В Ривербурге. – Сэм жестом показала на мир, лежащий за воротами Колледжа. – Вы вообще об этом подумали? Или вам плевать?

Несколько студентов достали телефоны и начали снимать перепалку на видео.

Впервые в жизни Гас вдруг онемел перед целой аудиторией. Это ему-то плевать? На хищников? На проблему зла? Да если бы эта Сэм только знала!

Потерпев поражение, Гас закончил лекцию досрочно. То есть вот в чем его гибель? В нарезке кадров из «Шоу Косби»? Он чувствовал себя гимнастом, соскочившим с бревна при выполнении несложного упражнения, или фигуристом, который упал не при попытке сделать четверной аксель, а на простом тулупе.