– Черт возьми!
Беверли хватается за рукоятки секатора, тянет в разные стороны. От этой жары даже садовый инструмент – и тот работать не хочет.
– Полегче, Бев! – кричит мать.
Она устроилась на шезлонге ровнехонько посреди лужайки перед домом, откуда у нее отличный обзор на Беверли, занятую стрижкой живой изгороди. Алиса в белых узеньких брючках-капри бренда «Джекс»[22] отхлебывает чай со льдом, закидывает ногу на ногу. Она смотрит на Беверли поверх очков. На веках голубая подводка Эйвон.
– Вечно ты применяешь к вещам ненужную силу! – Следует взмах руки. – Секатор сломается, если так тянуть. Мягче надо, деликатнее.
Беверли поджимает пальцы ног, обутых в шлепанцы от Шанель. Ощущение, что не до конца вымыты песчинки после вчерашнего дня на озере. Жаль, Беверли не может побольше узнать о Черил и ее вероятных связях с Кингами. В отличие от Элси, она не работает бок о бок с целой командой репортеров, которые специализируются на криминальной хронике. Зато у нее есть альбом. Надо проштудировать старые статьи – вдруг в одной из них упомянута стрела?..
Лезвия секатора внезапно размыкаются, Беверли вздрагивает, со вздохом отирает потный лоб. Критически оглядывает лужайку, щурясь от солнца. В траве странный бугорок. Это Тефтелька, ручная черепашка, медленно, но упорно продвигается к проезжей части. Беверли бросает секатор, хватает Тефтельку обеими руками. Панцирь раскалился на солнце, обжигает ладони. Беверли с удовольствием избавилась бы от черепахи, ведь Тефтельку подарил малютке Бенджамину ее муж, склонный к импульсивным поступкам. Всякий раз, увидев злополучного Тефтельку, Беверли вспоминает Генри; только ведь черепаха – не тряпки мужа, ее на заднем дворе не сожжешь.
Алиса молча следит за перемещением черепахи в кухню, где опасность минимальна. Возвращаясь на лужайку, Беверли оставила кухонную дверь открытой, потому что скоро по радио будут новости.
– Не знаешь, Беверли, как называется эта песня? Ну, которую только что передавали? – Алиса кривится, недовольная. – Бев?
Но Беверли отвлеклась на нового соседа, мистера Эплтона из дома напротив, под номером сорок четыре. Это о нем Марго в шутку сказала, будто он разглядывает ее белье. Сейчас мистер Эплтон открыл дверь, ступил на дорожку и направляется к шоссе.
– Бев! – кричит Алиса. В голосе удивление. – Вообрази, она называется «Пойдем обкуримся»[23]! Нет, ты представляешь?
Мистер Эплтон добрался до своего мусорного контейнера. Он быстро оглядывается по сторонам, открывает крышку, запихивает в контейнер нечто вроде мешка, набитого одеялами. Поднимает голову; в течение секунды он и Беверли смотрят в глаза друг другу, причем Беверли вдохнуть не может от страха. Прежде чем она вспоминает об элементарной вежливости и заставляет себя приветственно помахать соседу, мистер Эплтон разворачивается и, сутулясь, бредет обратно.
– Знаешь, Бев, я, пожалуй, позвоню на радио, предъявлю им претензии.
Под звон кубиков льда в бокале Алиса вновь принимает полулежачее положение.
– Это некультурно – целый день не выключать радио. Его всем соседям слышно. Я, к твоему сведению, пытаюсь расслабиться.
Алиса никогда не расслабляется. Гораздо интереснее наблюдать за хлопотами дочери в доме и в саду и делать комментарии.
Беверли поднимает с земли секатор. Досадливо покусывает губу. Мистер Эплтон заперся в доме, и Беверли смотрит на его дверь, ждет: не приоткроется ли она, не выглянет ли сосед. Но все тихо, так что Беверли переключает внимание на свою лужайку. С лужайкой все отлично: трава и кусты подстрижены, ничему и никому здесь не затаиться. Наведение порядка стало для Беверли ритуалом с тех пор, как арестовали Генри. Потому что «порядок» – значит «безопасность».
– Ты звонила сыну Энн Эмбер? – осведомляется Алиса.
Проводит ладонью по седеющим белокурым волосам, изучает свой маникюр. Ее красота с годами превратилась в маску – того и гляди раскрошится; и все равно сразу видно, что эта женщина следит за собой. Даже пропалывая клумбы, она благоухает дорогим лосьоном и хорошими духами. Беверли видела фотографии матери, когда той не исполнилось и тридцати; они с ней выглядят как двойняшки. У обеих гладкая чистая кожа, такая светлая, что веки почти прозрачны, с тонким рисунком лиловых капилляров. У каждой на переносице россыпь веснушек, пухлая четко очерченная верхняя губа, круглые щечки. «До чего, наверное, тошно, – порой думает Беверли, – той женщине, которая может только цепляться за свою былую красоту, да еще постоянно имеет перед глазами образ собственной молодости, напоминание об утраченном».
– Надеюсь, ты согласилась с ним встретиться, – продолжает Алиса. – Он, кстати, очень ждал твоего звонка. И сама Энн будет недовольна, если…
Беверли мысленно выключает голос матери. Алиса уже года два пытается свести ее не с тем, так с этим. Говорит, дети неправильно развиваются психологически, когда в их жизнях не присутствует мужчина, да и соседи проникнутся к Беверли уважением, если увидят: она уже не одна. Беверли по опыту знает: лучше не акцентировать внимание на том факте, что сама она почти все детство провела без пресловутого мужского присутствия. Ее отец не отличался изобретательностью и в конце концов их бросил, но, когда еще жил с ними – женой и дочерью, – Беверли не раз и не два случалось застукать его с другой женщиной прямо в их доме. Человек без царя в голове, он был постоянен только в одном – в вечной лжи. Пока Алиса хлопотала на кухне, фигурно выкладывая на блюда фаршированные яйца, и скользила вокруг стола, чувствуя, как буравят затылок придирчивые взгляды гостей, хозяин дома вполне мог быть обнаружен с отвязной блондинкой либо с вкрадчивой брюнеткой в супружеской спальне – брюки приспущены, из-под усов торчит сигара.
– Нет, мама, пока не успела.
Это правда. Беверли была очень занята, и не только делом Черил Ирреры. Вчера ей позвонил продюсер одного новостного канала (тот, который перед этим оставил письмо на ветровом стекле) и спросил, не появится ли она в утреннем выпуске, посвященном пятилетней годовщине ареста Генри. Звонок выбил Беверли из колеи. Прежде всего – откуда этому человеку известен ее номер? Ведь его должны были изъять из справочников. Беверли промямлила «Нет, извините» и в панике бросила трубку.
Алиса издает тяжкий вздох.
– Видишь ли…
Она садится прямо, и Беверли ясно: началось.
– Мне очень обидно, что ты одну за другой упускаешь возможности, которые я для тебя нахожу.
Беверли глотает воздух.
– Мне очень неприятно, что я для тебя пустое место, что я больше тебе не нужна…
– Ты мне нужна, мама.
Все идет по привычному сценарию: Алиса оскорблена в лучших чувствах, Беверли молит о прощении. «Понятно, почему ты хочешь видеть меня несчастной, – куда я такая от тебя денусь?» Так однажды сказала мать, но Беверли знает: каждое слово в этом упреке применимо к самой Алисе.
Миссис Акерман (она живет через несколько домов от Беверли) вышла на прогулку со своей шоколадной таксой. Беверли натягивает улыбку. Алиса вскакивает, готовая, кажется, сделать книксен. Миссис Акерман шествует мимо.
– Доброе утро, миссис Акерман, – произносит Беверли.
Соседка сверкает на нее взглядом, потом смотрит себе под ноги, ускоряет шаг. Алиса поджимает губы.
– Вот, теперь и соседям известно, как ты со мной обходишься.
Беверли привыкла к тому, что соседи ее игнорируют. Когда Генри только-только арестовали, они вились вокруг нее, как любопытные сороки. Разделяли ее уверенность, что полиция взяла не того человека.
«Бедняжка Беверли. Я тут жаркое приготовила – не побрезгуйте».
«Бедняжка Беверли. Можно я к вам загляну? За чашечкой кофе все обсудим, идет?»
Разумеется, они жаждали посплетничать; округляли глаза, когда Беверли рассказывала о мелькании вертолетных лопастей; о полицейских, что один за другим вламывались в дом, тащили грязь на ковры; о собаках-ищейках, которые перерыли весь розарий. Но, едва стало очевидно, что Генри и есть Тепловой удар, что это он убил семь женщин, – сороки улетели. Причем очень быстро. А Беверли стала изгоем. Если ей случается поравняться с соседским только что подъехавшим автомобилем, соседи сидят и ждут, пока она пройдет мимо. Если кто-то поливает лилии, а Беверли появляется в своем цветнике с этой же целью, соседи живо забирают лейки и молча ретируются в дом. Атмосфера на улице гудит от обвинений; у каждого – свое видение ситуации. «Ее следует привлечь как сообщницу. Она виновата не меньше него. Быть не может, чтобы она не знала».
Беверли страдала; ужасно быть женой серийного убийцы, испытать кризис идентичности такого масштаба. Какой контраст с ее ожиданиями от зенита жизни! Преступления, совершенные мужем, навязали Беверли социальную роль, и отныне она должна ее исполнять. Ей вменяется в обязанность держать рот на замке, глаза – в пол, а на поддержку от кого бы то ни было не рассчитывать.
– Кто это там? – спрашивает Алиса, встревоженная происходящим в доме напротив.
Беверли видит: шторы на втором этаже дома номер сорок четыре расходятся в стороны. Мистер Эплтон исчезает, едва поняв, что его засекли.
– Этот человек вообще слышал о таком приспособлении, как садовый шланг?
Алиса закидывает ногу на ногу, кривится. И причина на это есть. Растения перед сорок четвертым домом либо безнадежно усохли, либо на последнем издыхании. Мистер Эплтон уже пару месяцев как поселился здесь, но Беверли ни разу не видела, чтобы он поливал свой хилопсис, обрезал усохшие цветки на розовых кустах или стриг лужайку.
Как раз в тот момент, когда Беверли скользит взглядом по окну, в котором больше никто не маячит, и по шторе, которая уже не колышется, по радио объявляют темы новостного выпуска.
Беверли цепенеет. Хорошо поставленным голосом диктор говорит что-то о трупе молодой женщины. Да, вот оно. Беверли эту новость и ждала. Сейчас впервые публично назовут имя «Черил Иррера».
– …Тело двадцатилетней чирлидерши из Филлмора Эмили Розвелл, – сообщает диктор, – прошлой ночью извлечено из водоема, который находится на поле для гольфа клуба «Медоу Вайн».
Выронив секатор, Беверли вбегает в дом под недовольный возглас Алисы: «Что с тобой?»
– Подробности гибели мисс Розвелл не раскрываются, – заключает диктор.
Сердце Беверли пускается вскачь. Все тело охвачено странным зудом.
Чирлидерша.
Двадцать лет.
Еще одно убийство.
Беверли вытирает руки о фартук и смотрит на часы.