Беверли вспомнила, что полицейские говорили о Джейн Доу; всполошилась, позвонила Элси и заодно спросила, не слышала ли Элси о банде Кингов и не может ли узнать о них что-нибудь в своей редакции. Сначала Элси удивилась – с чего это Бев проявляет такой интерес к убийству? Потом ей на ум пришли альбом с газетными вырезками и потребность подруги выискивать и распределять по категориям плохие новости. Видимо, так Беверли поддерживает в себе ощущение, будто зло у нее под контролем и она не дает ему распространяться. А с этим убийством и впрямь нет ясности: полицейские определенно что-то недоговаривают. Словом, Элси почувствовала себя заинтригованной. И потом, она ведь журналистка (ладно, пусть всего лишь ассистент главного редактора); разве не ее профессиональная задача – пролить свет на это преступление?

Ей уже известно, что в отчетах полиции убитая фигурирует как «Блондинка»; так сказал по телефону шериф. Известно и другое: вопросы «в лоб» сведений не дадут. Элси ведь уже пыталась: позвонила по телефону, оставленному шерифом. На другом конце провода бросили трубку, и ей достались только короткие гудки.

Элси отхлебывает остывший кофе, третья чашка за утро. Плевать на пульсацию крови в висках – результат воздействия кофеина. Озирается: ей нужен Роберт Хестон, их ведущий репортер. Через него можно добыть информацию об этой Джейн Доу; главное – действовать деликатно, без напора.

Однако Роберт Хестон не принадлежит к числу ранних пташек. В зубах у него тлеет неизменный «Честерфилд», амбре как от человека, который еженощно, до самой зари предается возлияниям – потому что как раз это Хестон и делает. Он бледен лицом, веки имеет нависшие, под глазами мешки. За все время, что Элси работает в «Сигнале», Хестон ни разу не выглядел свежим. Волосы у него тусклые. Выражение лица, как правило, брезгливо-равнодушное, без намека на заинтересованность. По мнению Элси, среди всех сотрудников «Сигнала» Хестон – самая вдохновляющая личность.

Часом и двумя чашками кофе позднее Хестон наконец-то входит в офис, по обыкновению, размахивая руками. Элси выжидает, пока он усядется; зубы у нее ноют от переизбытка кофеина. Хестон, вместо того чтобы взять блокнот или подвинуть к себе пишущую машинку, распластывает руки на столе, роняет на них голову, стонет. Не иначе, у него похмелье. Элси косится на дверь кабинета, хотя и так знает: Хантер еще не пришел, а если бы и был на месте, не стал бы выговаривать Хестону за то, что тот явился в таком состоянии. Ведь никто в целой Калифорнии не сможет лучше Хестона сделать репортаж с места преступления. В «Сигнале» он прозябает исключительно потому, что на прежнем месте работы, в «Таймс», во время рождественского корпоратива слетел с катушек и помочился на главредовский стол. Его, понятно, выгнали. А незадолго до этого случая Хестон выдал статью о маньяке с Элмвуд-авеню. Лишь ему удалось взять интервью у адвоката Джека Руби[15]. Он опередил всех репортеров в городе, написав о том, что полиция тормозит дело Тугуда (один полицейский проигнорировал улики, которые прямо указывали: активист, борец за гражданские права убит куклусклановцами). Главный редактор мог сколько угодно злиться на Хестона за то, что тот поставил под удар отношения «Таймс» с правоохранительными органами: Хестон стал лауреатом Пулитцеровской премии, а с лауреатами не спорят.

У него дар от Бога; он – мастер слова, гений. И вот этот гений – в отключке, спит на столе, пускает слюни. Элси приближается к Хестону, покашливает. Хестон недвижим. Следует более громкое «кхе». Хестон меняет позу, косится на Элси из-под локтя, рычит:

– Ну чего ему еще?

Боковым зрением Элси видит Патрисию Фаулер, наблюдающую за этой сценой. Чтобы Патрисия ввалилась в «Таймс» с бурбоновой отрыжкой? Такое и представить невозможно. И вряд ли какому-то другому репортеру сойдет с рук то, что сходит с рук Хестону. Элси смотрит на него сверху вниз, вежливо улыбается. У Хестона полопались сосуды в глазах, кисти рук исцарапаны, рубашка в потеках, скорее всего, коньячных.

– Мистеру Хантеру… ничего не надо. Я не от него. – Элси расправляет плечи. – Я сама по себе. Хочу вас спросить…

– О чем?

Хестон стукается лбом о стол, затем с помощью рук придает торсу относительно вертикальное положение, трясет головой, пошире открывает глаза – старается протрезветь.

Элси преодолевает робость.

– Вы слышали о Джейн Доу? В полицейском департаменте Лос-Анджелеса ее прозвали Блондинкой. Предполагается, что она могла иметь связь с Кингами.

– С кем? – Хестон выпрямляет спину, морщит лоб. – Вам-то что до Кингов? Вы же… секретарша.

– Я персональный ассистент.

Ну да, в «Сигнале» Элси действительно начинала как секретарша. И в этой должности была великолепна. Печатала на удивление грамотно и аккуратно, словно ее мозг представлял собой мелкоячеистую сеть для вылавливания орфографических ошибок и всяческих недочетов. В срок принеся редактору листки, с блестящими глазами, едва дыша, ждала: сейчас ее похвалят, словно речь шла о школьном табеле, словно Элси готовилась услышать, что она – первая ученица в классе. Потребность в непрестанном одобрении у нее из детства; Элси росла в Англии, почти не зная отца, который в это время находился на илистом французском побережье[16], а вернулся оскверненный злобной яростью. Она-то и изменила навек жизнь Элси.

– Отстаньте, – бросает ей Хестон. – Вместо того чтоб лезть с вопросами, идите по клавишам потюкайте, или чем вы там занимаетесь.

Он отмахивается от Элси в прямом смысле, снова укладывается на стол.

Элси отворачивается с театральным смешком: пусть Хестон не воображает, что указал ей место. Она идет к своей пишущей машинке, садится, тасует бумаги – надо чем-то занять руки. В глазах предательское пощипывание. Элси злится. Почему ее вечно задвигают, будто она здесь лишняя? Ну да, она «всего-навсего» персональный ассистент, а не репортер, но она же прекрасно справляется со своей работой. Если бы ей разрешили написать статью, уж она бы показала, на что способна…

Она не просто так пришла в журналистику. После того как все случилось – после того как Элси узнала, чем занимался Альберт, скольких убил, – ее жадность до фактов стала неутолимой. Когда же судебное разбирательство было закончено, приговор вынесен, шумиха в прессе поутихла, Элси осознала: ей годятся абсолютно любые факты. Она принялась читать запоем не только энциклопедии, но и атласы автомобильных дорог, и даже телефонные справочники. Увлеклась головоломками, распробовала кроссворды и математические игры Мартина Гарднера (их печатали в «Сайентифик Американ»). Элси хотелось находить решения, наводить порядок; хотелось больше не сомневаться в своих умственных способностях. С тех пор как вскрылись преступления Альберта, Элси смотрит на мир словно сквозь закопченное стекло. Теперь фокус – на гнусных явлениях, сколько бы их ни было, и чудовищно выпячены такие вещи, как облупленная штукатурка некогда прекрасных зданий, крысы в метро, жвачка, налепленная на перила снизу. Элси и на людях видит этот мерзкий налет, ей достаточно одного взгляда, чтобы в каждом обнаружить что-то гадкое.

И вот она скользит глазами по книгам, что лежат у нее на рабочем столе. Это истории о том, как человек гниет нравственно, с какой легкостью причиняет вред ближнему. Элси теперь знает: СМИ превозносят серийных убийц. Журналисты испытывают священный трепет перед харизматичностью и нездешним коварством, которому не может противостоять беззащитная жертва. Звериная жестокость словно поднимает убийцу на иной уровень, ставит выше прочих членов общества. Вот только Альберт вовсе не был ни хитер, ни ловок. Он был зауряден; он был неуклюж. Он был начисто лишен пресловутого магнетизма. Над бровями Альберта и на его локтях цвела экзема; ох, эти вечные красные воспаленные пятна, эти трещины! Намечалась плешь на том месте, где католические монахи выбривают себе тонзуры; ох, эта веснушчатость голого блестящего черепа! Каждая черта говорила о безобидности и в то же время вопила: этот человек опасен! Но полицейские упирались, говоря про изощренное коварство Альберта, про то, что он «не такой, как мы»; мистикой объясняли, почему так долго не могли вычислить и поймать его.

– Послушайте.

Кто-то шепотом обращается к Элси.

– Послушайте, персональный ассистент.

Элси оборачивается, видит Патрисию и чувствует, как пунцовеют щеки.

– Почему вы интересуетесь Джейн Доу? – продолжает Патрисия.

Тембр ее голоса низковат для женщины, слова она чересчур растягивает, но и низкие частоты, и эта протяжность волнуют Элси.

– Извините, – вымученно отвечает она. – Я могла бы сообразить, что вам все слышно.

Патрисия чуть откидывает голову, улыбается. На спинке ее стула висит замшевый пиджак. Элси никогда не решилась бы явиться на работу в замшевом пиджаке.

– Вы тему для статьи подбираете, верно? – не отстает Патрисия, и уголки ее губ изгибаются.

Элси в замешательстве; ее смешок малоубедителен.

– Я всего лишь секретарша. В смысле, персональный ассистент.

Патрисия тоже усмехается – холодно, сухо.

– Если бы я удовольствовалась должностью секретарши, мой отец был бы счастлив. А я, признаюсь, меньше кого бы то ни было хочу делать его счастливым.

«А вдруг это ловушка? Вдруг Хантер подслушивает?»

– Я не смогу вам помочь, если вы не объясните, зачем спрашивали о Джейн Доу.

Есть в этой Патрисии что-то от шкодливого школьника, которого хлебом не корми – дай пойти хоть кому-то наперекор. Элси быстро оглядывается. Роберт Хестон вне зоны слышимости: выстроил на столе чашки с кофе и осушает их торопливо, одну за другой.

И Элси решается.

– Говорят, там что-то необычное… в смысле, на мертвом теле, – произносит она, пытаясь удержать взгляд Патрисии и зная, что от ее собственных слов так и веет некомпетентностью.

– Что ж, – Патрисия вновь улыбается. – Для начала сообщу вам, что Джейн Доу уже не Джейн Доу.

– Что?

– Она не блондинка и не проститутка, хотя именно эту версию продвигают копы.

– Откуда вы знаете?

Элси противен собственный энтузиазм, но что делать – Патрисии известны столь необходимые ей, буквально золотые подробности.

– А, – Патрисия небрежно взмахивает рукой. – Я одно время помогала ребятам из отдела криминальной хроники в «Таймс», когда у них была напряженка с кадрами. Вот они меня и просветили.

Она тянется к чашке, делает глоток кофе.

– Как же приятно наблюдать за похмельем этого персонажа! – Патрисия кивает на Хестона.

– Что еще вы знаете?

Элси садится рядом с Патрисией, надеясь, что не получит отповедь за свое рвение, и берет блокнот. Патрисия усмехается при виде готовности Элси записывать за ней, щелкает пальцем по пачке «Лаки Страйк».

– Черил Иррера. Легкоатлетка. Бегунья. – Патрисия делает затяжку. – Судя по всему, хотела посвятить себя спорту.

– Иррера? – Элси быстро-быстро водит ручкой по бумаге. – Возраст?

– Двадцать один год. Студентка колледжа, выпускной курс.

Элси перестает писать, сглатывает.

– Как она умерла?

Патрисия снова затягивается сигаретой, выдыхает дым.

– Ее задушили.

Элси до боли сжимает ручку.

– И когда она уже была мертва, убийца пронзил стрелой ей глаз.

Элси вскидывает голову.

– Что, простите?

Наверное, она ослышалась.

– Вот именно, – Патрисия для большей убедительности кивает. – Воткнул стрелу прямо в зрачок. – Она указывает на собственный глаз. – Да я съем свою шляпу, если это работа Кингов. Они к спецэффектам не склонны.

Элси медлит, не зная, что писать дальше. Образ человеческого глаза, пронзенного стрелой, вверг ее в оцепенение. Да, наверное, стрелу полицейские и имели в виду, когда говорили о необычности дела.

Элси сдвигает брови.

– Если она не блондинка, почему ее так называют в отчетах?

– Конечно, она не блондинка. – Патрисия стряхивает пепел в чашку из-под кофе. – Она смуглая брюнетка. – Патрисия быстро оглядывается и приближает лицо к лицу Элси. – Убийца напялил на нее белокурый парик.

Элси невольно разевает рот. Так вот каково быть репортером: ты в курсе фактов, которые полиция знает, но скрывает! Ощущение действует на организм подобно опьяняющему веществу.

– Как мне больше узнать о Черил? – выдыхает Элси.

– Оплатите мне обед, а я добуду адрес.

Элси ощетинивается. На такое она не пойдет. Устроившись в «Сигнал», она сама для себя установила правило: никаких друзей на работе. Нельзя подпускать коллег слишком близко. Разве они поймут, как Альберт умудрялся утаивать от нее все мерзости, что он творил? Не понять им и другого: ее постоянных вопросов себе, вечных мучительных сомнений в своей умственной адекватности. Притом, если прошлое всплывет, Элси уволят. Или она станет изгоем, а ее история украсит первую полосу «Сигнала». И вообще, какое бы расследование она ни провела, признания ей ждать нечего: кто поверит журналистке, муж которой совершал убийства прямо у нее под носом?

А если Патрисия докопается до правды? Риск слишком велик, под угрозой все, чего достигла Элси после ареста Альберта.

Скоро придет Хантер; Элси будет печатать для него деловые письма, наливать ему кофе.

Нет, эту тему она из рук не выпустит.

– Спасибо вам, Патрисия. Большое спасибо. Я только возьму пальто.

– Да не за что. – Следующая фраза словно рождается из дымного облачка: – Просто Пэтти. И давай на «ты».