Тем же вечером Марго поворачивает ключ в засаленной замочной скважине и переступает порог тесной прихожей. Лампочка отбрасывает желтушный свет, видны пятна сырости на потолке, шелуха старой краски на плинтусах, ведро, назначение которого – собирать капли под прохудившейся водопроводной трубой. Со вздохом Марго перешагивает через ведро, идет по коридору к крошечной кухне. Включает радио, и в съемную квартиру врывается пронзительный голос Джеймса Брауна. «Это мужской мир»[82].

Подкапывает кран, действуя на нервы. Живот урчит от голода. Домовладелец так и не починил старую ржавую плиту, и Марго приходится достать из буфета единственный завалявшийся там продукт – пачку соленых крекеров, и намазать на них остатки масла.

Допустим, в эмоциональном плане Марго потеряла все-таки гораздо меньше, чем Беверли и Элси. Притом она умеет бодриться и вообще делать хорошую мину при плохой игре. Но это резкое падение – из статуса жены политика в статус арендаторши клоповника, которая пятничным вечером грызет крекеры в полном одиночестве… Поистине, с таким сложно смириться. Правда, глядя на Марго, о ее положении не догадаешься. Хвала Господу, на работе ей предоставлена скидочная карта – можно прилично одеваться в своем же универмаге. Но Марго никогда никого не впустит в эту вот конуру. Иначе ей придется признаться самой себе, сколь масштабны ее утраты.

Марго собирает пальцем крошки и выбрасывает картонную упаковку. Идет в спальню (до нее считаные ярды), распускает волосы. Достаточно ли у нее храбрости? Уже одиннадцатый час, а Марго договорилась встретиться с Марком на вечеринке в честь завершения работы над какой-то мутной постановкой, в которой он играет. С куда большим удовольствием она провела бы вечер на диване, под очередную серию «Деревенщины из Беверли-Хиллз».

Один взгляд в зеркало – и вот она, мама. Вернулась. Подкрашивается в прихожей перед выходом из дома, а Марго с младшим братом, сидя на кровати и болтая ножонками, таращатся на нее во все глаза. Мама натягивает потрепанное пальто, вдевает в уши сережки.

Столетиями женщины подстраивались под вкусы мужчин. Так же поступала и мама. Так поступают все знакомые Марго. А ее саму бесит, что мужчины – в редких случаях милые, как правило, заурядные, порой глупые, иногда смертельно опасные – имеют над женщинами такую власть.

Зато Марго никогда не угождала мужчинам.

Стивен в конце концов себя выдал. Забыл про осторожность. Стал жертвой собственной жажды славы и блеска, которых не сумел добиться на политической арене.

Марго помнит, как они завтракали в тот день. У нее подгорела яичница, и Стивен пошутил: дескать, прощаю, очень уж ты с утра свежа и хороша. А ей хотелось плюнуть прямо в желток в его тарелке. Она уже знала, кто ее муж: она видела кровавый отпечаток, застукала Стивена за мастурбированием на месте двойного убийства. Она лишь не имела улик. Пока не имела.

Стивен сказал, что у него дела в центре города. Это было странно. Бдительность он утрачивал, что ли – даже не оглянулся, не видел, как Марго запрыгнула в «Порше» и покатила за ним, причем не в Саутгемптон, ближайший город, а в Риверхед, до которого был час езды.

Там, в Риверхеде, Марго остановила машину и дальше шла за Стивеном пешком. Он – святые небеса! – успел повязать шарф. «Уж не один ли из моих?» – подумала Марго и едва не зашипела, вообразив, как Стивен роется в ее одежде.

Ей пришлось заскочить в два-три магазина, нырнуть за два-три угла. Стивен все шагал; казалось, он просто гуляет, но Марго знала: неспроста его занесло в этот город.

Наконец, свернув в переулок, он направился к телефонной будке. Транспорта здесь почти не было, и Марго остановилась, наблюдала с приличного расстояния. Вот Стивен выудил из кармана десятицентовик, вот завязал себе шарфом рот и нос. Набрал номер, что-то сказал сквозь шарф. Повесил трубку, выглянул из будки, оценил обстановку и лишь затем вышел.

С чего бы это политику звонить из телефона-автомата?

Марго выждала несколько минут и продолжила слежку, но сначала вынула из кармана кашне, повязала на голову и вдобавок, опасаясь быть узнанной, надела огромные солнцезащитные очки.

Стивен же дошел до почтового ящика, расстегнул пиджак, достал конверт и, оглядевшись, сунул его в щель.

Когда Стивен исчез из виду, Марго метнулась к ящику, дернула. Проклятье. Конструкция[83] не позволяла сунуть в ящик руку. Марго бросило в жар. Она осмотрелась. Во что бы то ни стало ей нужно узнать, что в письме Стивена, проверить, не связано ли оно со звонком из телефона-автомата и с «Серебряным озером».

И Марго, придерживая концы шарфа, сталкиваясь с прохожими и не обращая на это внимания, бросилась обратно к машине. Весь путь она проделала бегом. Выхватила из-под сиденья бейсбольную биту и поспешила к почтовому ящику. Туфля свалилась с ее ноги, шарф развязался и желтым облаком летел над плечами. Марго начала размахивать битой, еще не достигнув ящика; впустую молотила воздух. Наконец обрушила удар на стальную дверцу.

Собрались любопытные, глядели, разинув рты; Марго все дубасила и дубасила, хотя результатом были ничтожные вмятинки на стальной поверхности.

Прохожие сдерживали смех, тянули за руки детей, чтобы поскорее миновать Марго, которая продолжала расправу, несмотря на боль в руках.

На очередном ударе она издала гортанный крик.

– Да вызовите же полицию! – сказал кто-то за ее спиной.

«Вот именно, – подумала Марго. – Вызовите полицию. Может, копы достанут треклятое письмо».

С воплем она вновь обрушила биту на почтовый ящик. Пусть ее принимают за сумасшедшую – ей плевать. У нее наметился прогресс. Сталь поддается, щель покорежилась – сейчас расширится, и можно будет сунуть туда руку. Еще несколько ударов – и бита отброшена. Марго едва дышит, шиньон сбился на бок. Ладонью она утерла губы, размазав алую помаду.

Вот ее рука нырнула в щель. Но до писем не дотянулась.

С усилием Марго просунула руку глубже, по самое плечо.

Есть!

Под пальцами зашуршала бумага. Марго ухватила столько конвертов, сколько смогла, вытащила, швырнула на тротуар.

– Что это вы, деточка, такое ищете? – обратилась к ней старушка.

– Конверт с почерком моего мужа, – выдохнула Марго, не отвлекаясь от своего занятия.

Не обнаружив каракулей Стивена, она полезла в ящик за новой порцией. И эти конверты тоже легли перед ней на землю, и Марго стала их переворачивать надписями кверху, пока не добралась до самого маленького, из коричневатой бумаги. Почерк был не слишком похож на Стивена, но нечто в размашистых «Т» вынудило ее остановиться именно на этом конверте.

Марго взяла его, поднесла к лицу. Обессиленная, оперлась на изувеченный ящик. Письмо было на имя редактора «Нью-Йорк таймс». Марго вскрыла конверт, извлекла листок бумаги, который позднее предъявила полицейским. Она скользила глазами по строчкам, страшась увидеть облеченным в слова то чудовищное, что уже было ей известно. Выцепила фразы: «Зона панорамных видов», «перерезанное горло», «простреленные коленные чашечки». Прочла другое признание – о расправе над целой семьей, о еще нескольких перерезанных глотках. Но, разумеется, Стивен в конце свое имя не поставил.

Этим письмом он насмехался над полицейскими, которые его до сих пор не выследили. Но для Марго оно стало тем самым доказательством.

Так что да: мужчинам даны сила и власть. Зато Марго Грин легко берет над ними верх. И то же самое умеют Элси и Беверли, и их троих, ведущих расследование, никому не удержать.

Марго тянется к сумочке и надевает пальто.