Беверли в очередной раз прикладывается к бокалу с коктейлем «Виски Сауэр» и почти падает обратно на диван. Марго и Элси только что ушли, их голоса до сих пор звенят в стенах гостиной.

Элси проштудировала «Опасайку» и нашла-таки номер машины Хэнка Фаррера. Правда, имя там другое (что неудивительно); зато описание внешности не оставляет места сомнениям. Но самое пугающее – постельные предпочтения. «Эротическая асфиксия». Элси пришлось штудировать специальную литературу, и вот результат ее поисков: «эротическая асфиксия» – это когда во время близости партнер тебя душит, усиливая свое сексуальное удовольствие. Когда же Элси добавила, что в журналах, обнаруженных ею под матрасом супружеского ложа, со стороны Альберта, были как раз такие фото, три подруги укрепились в страшном подозрении.

Шэрон, во-первых, явно была на грани; а во-вторых, как еще объяснить наличие браслета Черил в машине Хэнка? Короче, все одно к одному: еще немного – и они выйдут на убийцу. Беверли это чувствовала, сознавая: хоть они и вычислили опасного хищника, неопровержимых улик против Хэнка у них пока нет.

В голове у Беверли полный сумбур, детали убийств переполнили разум. И от этого она на взводе, даром что физических сил не осталось. Беверли вздыхает, ее взгляд мечется, пока не замирает на одной конкретной книге. Взять ее с полки – или лучше не надо? Ответ известен, но любопытство быстро расправляется со здравомыслием. Беверли встает, подходит к полке, вынимает книгу с потертым корешком, не глядя, раскрывает точно на середине. Там, внутри – открытка. Беверли возвращается на диван. Ей достаточно просто увидеть этот почерк, чтобы по телу прошла теплая волна.

«Я познал полноту жизни, только когда встретил тебя».

Беверли поспешно прячет открытку среди страниц, откладывает книгу. Зачем, вот зачем она хранит такие вещи – напоминания о человеке, который сотворил столько зла? Но ведь эта открытка не убийцей написана! Ее прислал тот, кого Беверли полюбила, за кого вышла замуж, – а не кошмарный чужак в обличье Генри.

В висках пульсирует кровь, веки тяжелы. Беверли знает способ расслабиться; применяет его вечер за вечером, потому что мысли о Генри грозят взять над ней верх. Бенджамин и Одри в своих кроватках, в безопасности. Если получится поспать, факты сами собой упорядочатся. Совпадут детали головоломки, и Беверли проснется с готовыми ответами.

Она шарит за диванной подушкой, в тайнике, куда дети не залезут. Ее пальцы нащупывают плотную фольгу, и на свет появляется блистер. Беверли вынимает сразу несколько таблеток, запивает их виски.

И ждет. Сейчас разум выключится, сейчас ей будет дарован сон – блаженный, как отпущение грехов.

Когда, спустя некоторое время, она просыпается, в комнате уже темно. Ноет шея – Беверли отключилась в неестественной позе. Щеку саднит в том месте, где подсохла слюна. Уже наступило похмелье – отсюда и тяжесть в голове, и жажда. Беверли обводит комнату мутным взглядом. Вроде вещи на своих местах; тогда почему самый воздух пропитан тревогой?

Беверли вздрагивает – в холле какой-то шум.

Это хлопнула дверь.

Беверли не в силах шевельнуться. Звук повторяется. В ужасе Беверли видит на столе вазу – ту самую, которую она каждый вечер водружает на стопку книг, положенную, в свою очередь, на буфет, которым Беверли никогда не забывает забаррикадировать парадную дверь. А вчера вот забыла, потому что находилась во власти потрясения и душевной опустошенности.

Беверли вскакивает, бежит в холл. Опять этот звук, и теперь ясно, откуда он. Парадная дверь, открытая с минуту назад, еще слегка покачивается.

Тревога жжет каждый сантиметр кожи. Беверли мчится вверх по ступеням – ее легкие готовы лопнуть, голова гудит. Еще с лестничной площадки видно, что дверь в комнату Бенджамина открыта. Беверли бросается туда, уже зная, что найдет постельку пустой.

В панике она врывается в комнату Одри, сдергивает одеяло, выдыхает: ее дочь спокойно спит. Беверли подхватывает девочку на руки, игнорируя ее сонное недовольство, и спешит вниз.

Уже на улице Беверли озирается, но скорости не сбавляет. Неловко и больно бежать босиком по асфальту, в самое ухо хнычет Одри – но Беверли не остановится, о нет. У Бенджамина очередной приступ сомнамбулизма, но уйти далеко мальчик не мог. Он ведь совсем еще малыш.

Главное – не рассматривать иной сценарий: что Бенджамин не своими ножками покинул спальню. Беверли даже мысли об этом не допустит – не имеет права.

В доме напротив колыхнулись шторы. Ну конечно: Кристофер Эплтон бодрствует. У него телевизор вообще не выключается, в любое время дня и ночи окна подсвечены изнутри. Открывается дверь, и вот, пожалуйста – на крыльце возникает сомнительный сосед. Еще и спрашивает Беверли, в порядке ли она.

– Мой сын! – орет Беверли на старика. – Это вы его похитили?!

– Что? – Мистер Эплтон мотает головой, в недоуменном испуге таращит глаза.

– Он ведь еще ребенок! – в отчаянии выкрикивает Беверли.

Одри переходит на полноценный плач. Беверли, не помня себя, срывается с места. Девочка оттягивает ей руки, но времени терять нельзя.

Сколько она вот так бежит по улице, как еще не взорвались ее легкие, не подвело сердце, как ее ноги несут – Беверли не знает. Не помнит, как попала в незнакомый квартал, не представляет, на какое расстояние удалилась от дома, будто в тумане видит названия улиц. Может, она бегает по кругу; ей кажется, что улицы совершенно одинаковы. Дома, белые изгороди, дорогие автомобили превратились в одну смазанную спираль.

Беверли уже не различает, где право, где лево. Не слышит собственного дыхания. Не чувствует босыми ступнями шероховатостей асфальта. И вдруг, за бог весть каким по счету поворотом, видит свое дитя. Выдох облегчения столь глубок, что Беверли буквально складывается пополам. Ее мальчик стоит посреди дороги и внимательно смотрит в сторону одного из домов. «Бенджамин!» – зовет Беверли. Никакой реакции. Беверли поудобнее подхватывает Одри, снова пускается бегом – защитить, спасти сына. Почти падает на колени, обессиленная, в нескольких дюймах от Бенджамина, тянет его к себе свободной рукой, крепко прижимает к груди. Мальчик безучастен. Беверли прослеживает за его взглядом. Перед ней дом, почти неотличимый от ее собственного: то же крыльцо, такой же заборчик из белого штакетника, ухоженный садик, любовно выкрашенная парадная дверь. А над дверью, покачиваясь, висит на крюке мертвое тело.