У Беверли чешется сгиб локтя; она ерзает, отмечает неудобство жесткого красного дивана, на котором сидит неестественно прямо, сжав колени. Хоть бы стакан воды предложили, в самом деле!

Она была вынуждена пойти на это. Пропала очередная девушка, на этот раз из Берривью. Жертвы множатся, рассудила Беверли, притом ей самой уже сделано предупреждение. Значит, дальше тянуть нельзя. И она готова на что угодно, лишь бы ей дали высказаться.

Помещение телестудии огромно. Софиты направлены на Беверли; не только светят, но и греют – тепла достаточно, чтобы «поплыл» макияж.

Некая особа, распространяя запах лака для волос, приближается к Беверли, совершает акт насилия – обрабатывает ей щеки плотной пудрой. Затем велит сжать и выпятить губы, чтобы нанести новый слой помады, после чего взмахивает бумажным листком. Беверли теперь следует аккуратно промокнуть помаду.

Рядом, на диванчике меньшего размера, расположился мужчина в сером костюме; из-под брючин виднеются носки абрикосового оттенка. Возле камер суета: операторы ставят свет, переговариваются на профессиональном жаргоне – Беверли ничего не понимает. Перед ней, на огромном экране, изображен восход солнца – какой-то фальшивый, чуть ли не мультяшный. От ярких красок больно глазам.

Едва услыхав про Джейн Доу, то бишь Черил Ирреру, Беверли уже знала: участия в телешоу не избежать. Бумажку с номером телефона она спрятала в кухонный ящик, мысль затолкала в закоулок разума; жила с ней, как с экземой, превозмогая зуд. Теперь мертвы три девушки, а четвертая числится пропавшей без вести. Женщинам Калифорнии угрожает опасность. Никто не застрахован – ни Марго с Элси, ни мама Беверли. Под ударом каждая одинокая калифорнийка, которая, запирая вечером дверь, надеется, что замок ее убережет.

Беверли была беспомощна, не могла повлиять на ситуацию – но те времена прошли.

Словом, Беверли выдвинула ящик и среди визиток и записок нашла ту самую, не дававшую ей покоя бумажку. Кроме номера телефона, на ней значилось: телешоу «День в Калифорнии».

С ареста Генри минуло пять лет. Если ради того, чтобы калифорнийские женщины услышали ее предостережение, Беверли придется отвечать на вопросы ведущего Чарльза Марстона – что ж, она ответит.

Продюсер вроде удивился, когда Беверли сама позвонила – после стольких-то проигнорированных писем и прерванных звонков.

– Просто я хочу, чтобы больше такое не повторялось, – объяснила Беверли по телефону, а продюсер нашел, между какими сюжетами ближайшего выпуска ее втиснуть.

Однако это не значит, что Беверли сохраняет спокойствие. Это не значит, что ей не душно в собственной коже. Нынче ночью она почти не спала, вертелась в постели, смяла простыню. Думала: а может, зря согласилась? Даже выступление перед офицерами полиции было мучением, а ведь там на Беверли смотрели всего несколько сотен человек. «День в Калифорнии» вещает на весь штат. У этого телешоу миллионы зрителей. Чарльз Марстон – узнаваемая персона: глядит с билбордов на хайвеях, рекламирует по телевидению гольф-клубы и таблетки для снижения веса. Вот и получается, что Беверли пришла по адресу, не так ли? Ей ведь нужно охватить как можно больше женщин, обратиться к ним с воззванием.

– Вот что, миссис Лайтфут…

К Беверли подскочил ассистент с блокнотом и парой наушников, наклонился и зачастил:

– Чарльз сделает вступление – совсем коротенькое: кто вы такая, кто ваш муж – в таком духе. Приведет факты, а потом задаст несколько вопросов – без подвоха, не волнуйтесь. После этого вы принесете извинения – и свободны. К обеду будете дома.

Ассистент хлопает Беверли по плечу и встает, прежде чем она успевает опомниться. Ее щеки пунцовы от стыда за собственную наивность. Извинения. Ну конечно, телевизионщики только этого от Беверли и ждут, да и все остальные тоже. Она уже пять лет извиняется за преступления Генри.

Когда все случилось, ее буквально трясло от потребности молить о прощении. Она писала матерям, кузинам, сестрам убитых женщин. Откликнулась только сестра Энни Милтон – той, что погибла, будучи самую малость старше жены своего убийцы. После череды посланий, оставшихся без ответа, одна женщина наконец согласилась встретиться и выпить кофе.

Беверли проторчала в кафе четыре часа; осушила бог знает сколько чашек, ни разу не посмела отлучиться в туалет, отчаянно цеплялась за надежду, что сестра Энни в конце концов возникнет в дверях, войдет, выслушает мольбу о прощении. Но этого не случилось; когда официантка принесла очередной раскаленный кофейник, Беверли едва сдержалась, чтобы не схватить его прямо руками – пусть обожжет ладони.

За утешением она пришла к матери; стояла на пороге вся в слезах. Алиса впустила дочь, укутала пледом, усадила на диван.

– Видишь ли, родная, – заворковала она, и Беверли в течение целой секунды ждала (как привыкла ждать с самого детства): вот сейчас мама все исправит, поцелует ее, заклеит ранку пластырем. – Видишь ли, нельзя рассчитывать, что люди тебя простят. Возможно, таким способом Вселенная дает тебе понять, что прощения ты не заслужила.

– Окей, Чарльз. Начинаем через тридцать секунд.

Раздается сигнал, нарушаемый помехами. Чарльз на своем диванчике садится ровнее.

Беверли в очередной раз оправляет юбку. Неужели она рискнет? Неужели сделает это в прямом эфире?

– Десять секунд…

Когда-то у нее это хорошо получалось: сверкнуть премилой улыбкой, глядя в камеру, чувствуя себя в своей стихии.

– …девять, восемь, семь…

Выделенные ей минуты можно было заполнить чем-нибудь другим – телемарафоном, например, как это делается в День труда, или анонсом сериала «Звездный путь»[71], или новостью о ядерных испытаниях в Казахстане…

– …три, два…

Оператор молча поднимает палец – и Чарльз Марстон, который сидел, будто окаменев, мгновенно оживает.

– И снова с вами «День в Калифорнии»! Приветствую вас этим солнечным сентябрьским утром. А солнышко-то нынче горячее, не правда ли, друзья? Градус такой, что впору яичницу жарить. Градус такой, что впору активизироваться персонажу, печально известному как Тепловой удар.

У Беверли звон в ушах, а Чарльз Марстон продолжает:

– Если вы не впервые слышите это прозвище, то это потому, что носит его Генри Лайтфут, менеджер по продажам и наладчик систем климат-контроля, который убивал молодых женщин, проникая в их дома через открытые окна и задние двери.

У Беверли ощущение, будто Чарльз Марстон говорит о незнакомом, чужом человеке; будто вообще пересказывает фильм. В жизни такое невозможно – по крайней мере, в жизни Беверли.

– Пять лет назад Тепловой удар, умертвивший семь женщин, был арестован.

В ноздрях Беверли – гадкий запах хлорки, вокруг – грязно-розовые стены, прямо перед глазами – крокодильская ухмылочка. «Я женюсь», – хвалится Генри. Беверли кожей чувствует взгляды – не только членов команды Марстона, но и миллионов телезрителей, что смотрят шоу в своих кухнях и гостиных. Кто она, по мнению этих людей? Дура набитая? Жалкое создание? Злодейка? Беверли вновь оправляет юбку (руки плохо слушаются), вцепляется в край подола. Закрыть бы ноги до самых пят, вжаться в диванную спинку, исчезнуть, сделать вид, что не соглашалась на участие во всем этом.

– И сегодня, в ознаменование годовщины ареста своего мужа, к нам в гости пришла Беверли Лайтфут, жена Генри Лайтфута, известного как Тепловой удар. Беверли, спасибо, что присоединились к нам в этой студии. Я понимаю, как нелегко вам будет говорить о муже.

– О бывшем муже, – торопливо поправляет Беверли. – Вам спасибо, что пригласили меня.

Выходит, это привилегия такая? Беверли оказана честь?

– Это большое удовольствие – находиться у вас в студии.

«Черта с два. Никакое это не удовольствие. Что угодно, только не оно».

Чарльз вскидывает брови, продолжает:

– Расскажите нашим телезрителям, Беверли, какие вы испытали эмоции, когда узнали, что ваш муж, Генри Лайтфут, и убийца Тепловой удар – одно и то же лицо?

«Собственные уши хотела отрезать, чтобы не слушать о его злодействах. Кухонным ножом хотела проткнуть себе сонную артерию».

– Я испытала шок, – тихо произносит Беверли. – И ужас. Я не могла в это поверить.

– Неужели, когда ваш муж поздними вечерами отсутствовал дома, чутье вам не нашептало, что он в эти часы расправляется с молодыми женщинами?

Не раз и не два к Беверли обращались именно таким тоном: она безошибочно улавливает осуждение.

Делает вдох и выдох.

– Нет, никогда.

– И ваш муж ничем себя не выдал? Не поднял на вас руку?

Удушливая, липкая волна ползет снизу; вот она добралась до горла, до подбородка…

– А как насчет детей? В вашем браке ведь родились дети? – Чарльз Марстон сверяется с записями. – Бенджамин и…

– Одри. Нет, Генри никогда не обижал детей.

– А вы не боитесь, что они вырастут такими, как их отец? Главным образом это касается маленького Бенджамина…

Беверли сейчас задохнется. На такое она не подписывалась – говорить о детях в прямом эфире. Она всегда хотела оградить их от пересудов.

– Я никогда…

– Как вы считаете, могли некие события в вашей семье или, скажем, ваш домашний уклад послужить, гм, этаким толчком?

– Толчком?

– Обычная картина с такими, как ваш муж: все идет нормально, и вдруг случается нечто – и они просто… взрываются.

Чарльз Марстон раскрывает ладони, изображая взрыв, – совсем как Марго тогда, в баре.

– Постарайтесь объяснить нашим телезрителям, какова здесь роль семьи, близких людей. Каким образом они могут уронить пресловутую последнюю каплю, после которой человек становится убийцей?

Беверли озирается. На нее направлена дюжина камер. Телевизионщики (их лица почему-то расплывчаты) перебрасываются непонятными фразами, царапают в блокнотах, выбирают самые выигрышные ракурсы. И никто не скажет Чарльзу, что его здорово заносит.

– Я об этом ничего не знаю, – вымучивает Беверли. – Когда все открылось, мы были в шоке.

По тому, как изогнулась правая бровь Марстона, Беверли понимает: не такого ответа он ждал. Она пытается исправить ситуацию:

– Я очень, очень сожалею. Мне жаль родных и близких погибших женщин, ведь то, что сделал Генри, останется с ними на всю жизнь.

Из-за этой слабости, этого лепета Беверли сама себе противна.

– Иными словами, вы чувствуете вину. – Чарльз Марстон не дает Беверли возразить. – А скажите, в какой семье, в каких условиях рос ваш муж?

Полицейские уже об этом спрашивали; Беверли возвращена на пять лет назад. Пролитый кофе на столике. Затхлый воздух. Закатанные рукава. Сигареты.

– В относительно нормальных, – лепечет Беверли, моргая.

– Почему «относительно»? – давит Чарльз.

Беверли спохватывается: ее ведь снимают. Рывком она выпрямляет спину.

– Отец Генри был… слишком авторитарным. Очень много требовал от детей.

– Вы сказали «дети». Значит, Генри в семье не единственный сын. Какова была реакция его близких на тот факт, что Генри оказался убийцей?

Нужно срочно унять дрожь: Беверли знает, какое впечатление производят трясущиеся руки. Она бросает взгляд в камеру, натужно улыбается. И тут же ее коробит от неуместности этой улыбки. Джеймса, брата Генри, репортеры преследовали, подобно гончим. Точно так же, как Беверли, он был вынужден беспомощно наблюдать, как из газеты в газету кочуют подробности его частной жизни. В свое время Джеймс отбыл срок за угон автомобиля, и репортеры выжали максимум из данного эпизода: каждый заголовок вопил о «криминальной среде», в которой воспитывался серийный убийца Генри Лайтфут. У Джеймса было двое маленьких детей; его жена оказалась под прицелом репортеров. В итоге она получила развод и вместе с детьми навсегда уехала в Новую Зеландию. С тех пор Беверли о ней не слышала.

– К сожалению, я не могу говорить за них.

Чарльз поправляет галстук, сцепляет пальцы на колене.

– Допустим. А что, по вашему мнению, вашим детям надо знать об отце?

В течение целой секунды Беверли удерживает взгляд Чарльза Марстона. Глаза у него зеленые, лицо чисто выбритое, покрытое здоровым загаром. Сразу ясно, что этот человек немало времени проводит за игрой в гольф. Уголок рта едва заметно приподнят в легчайшем намеке на улыбку. Это выражение не ново для Беверли. Чарльз Марстон ее презирает. Считает себя лучше, выше.

– По-моему… – начинает она.

– Нет, нет! – Чарльз Марстон поднимает указательный палец. – Скажите это на камеру.

Беверли проводит языком по передним зубам, и вот она снова – прежняя девчонка, модель, которой работа в студии не стоила ни малейших усилий. Как давно это было!

Беверли улыбается, глядит прямо в объектив.

– Я хочу, чтобы мои дети знали: папа их очень-очень любит.

Брови Чарльза ползут к линии волос, пальцы шуршат листками блокнота.

– Без сомнения, родственники жертв будут рады это слышать, – цедит он. – Еще раз спасибо, что пришли, Беверли.

Нет. Не может все вот так закончиться.

Однако Чарльз уже отвернулся к камерам.

Немыслимо. Беверли так и не сказала ничего из запланированного. А как же расследование? Ведь в Калифорнии орудует новый убийца! Как же Черил, Эмили, Диана и Сара? Неужели Беверли позволила этому беспардонному Чарльзу Марстону сбить себя с толку? Неужели упустила шанс?

– Друзья, если вы когда-либо задавались вопросом, может ли мангуст качаться на волнах, – Чарльз усмехается, глядя в объектив, – то взгляните вот на это.

Пригнувшись, к Беверли спешит ассистент, хочет отцепить микрофончик с лацкана ее жакета.

Нет. Беверли мотает головой. Она этого не допустит.

– Погодите!

Чарльз, который вслух читал по телесуфлеру, осекается на полуслове и резко оборачивается к Беверли. Его глаза расширены – в них немая угроза.

– Извините, друзья, – говорит он на камеру. – Кажется, у нас небольшая техническая заминка.

– Я не закончила.

Все камеры вновь развернуты к Беверли.

– Я хочу сказать еще кое-что.

Чарльз, сверля глазами одного из операторов, приставляет к своему горлу ладонь ребром. Оператор нисколько не впечатлен. Тогда Чарльз откашливается и поворачивается к Беверли.

– Конечно, миссис Лайтфут.

По желвакам на его щеках Беверли ясно: Чарльз Марстон в бешенстве.

– Не каждый день к нам приходят женщины вроде вас. Так что вы хотели добавить?

Теперь внимание всех присутствующих приковано к Беверли. Операторы шагнули из-за своих камер, отвлеклись от записей, чтобы не упустить ни единого ее жеста, ни единого слова.

Беверли смотрит в самый большой объектив, направленный ей на лицо. Объектив приближается. Еще немного. Еще чуточку. Линза кажется огромной, она все растет, расширяется, будто пасть, готовая проглотить добычу.

Взгляд Беверли прям, голос чист.

– Я обращаюсь ко всем женщинам Калифорнии! – Эту речь Беверли репетировала перед зеркалом. – К женам, сестрам и подругам!

Чарльз ерзает на диване. Продюсеры нервно переглядываются.

– Будьте бдительны, опасайтесь мужчин, когда идете по улице.

Чарльз кивает, вздыхает с облегчением, хочет возобновить репортаж про мангуста.

– Будьте бдительны, даже когда находитесь у себя дома.

Чарльз цепенеет.

– Потому что женщины – под ударом.

Роджер очень рассердится, если Беверли раскроет детали убийств, но можно ведь ей констатировать общеизвестный факт – что женщинам везде и всюду угрожает опасность?

– Запирайте двери на замки и на засовы, – продолжает Беверли, по-прежнему глядя в объектив. – По ночам, как бы ни было жарко, держите окна закрытыми. И следите за мужчинами, с которыми имеете дело.

Чарльз издает многозначительное «кхе», но камера направлена на Беверли – прямо ей в лицо.

– Наблюдайте за своими мужьями, братьями, сыновьями. Даже если близкий человек кажется честным, это может быть только маска. Спросите себя: а не слишком ли он холоден, замкнут, склонен к перепадам настроения или вспышкам ярости? Не слишком ли много времени он проводит вне дома? Не замечали ли вы за ним намеков на сексуальные отклонения, на извращения? Может быть, он неубедительно объясняет, почему так поздно вернулся? Может быть, приходит домой усталым, травмированным? Может быть, он скрытен?

– Минуточку, миссис Лайтфут! – перебивает ее Чарльз. – По-вашему, женщинам надо бояться абсолютно всех мужчин? – Следует лающий смешок. – Но где же тогда справедливость? Разве я не прав? – Чарльз раскидывает руки и оглядывает коллег, ища поддержки.

– Нет, я имела в виду другое… – тушуется Беверли.

– Как насчет Санта-Клауса? – подначивает ее Чарльз. – Он ведь мужчина. Может, нам Господа Бога страшиться, поскольку и Он принадлежит к мужскому роду? А Пасхальный кролик – с ним тоже надо держать ухо востро?

Объектив смещается с Беверли на Чарльза. Ясно: это фиаско.

Беверли хочется схватить объектив руками, повернуть на себя, сообщить всей Калифорнии о маньяке. Пусть узнают о стреле в глазу, татуированных пальцах, дизайнерском пальто и чулках с подвязками – обо всех шокирующих, необъяснимых деталях. Ничего не выйдет. Шанс упущен, и теперь уже навсегда.

Вокруг Беверли суетятся ассистенты, отцепляют микрофончик, ведут ее сумрачными коридорами, выставляют прямо под ослепительное калифорнийское солнце.

– Всего хорошего, миссис Лайтфут.

Вот что бросил ей на прощание язвительный ассистент.

Он закрывает двери телестудии – и Беверли остается на безлюдной, залитой светом улице.