Ворота тюрьмы «Сан-Квентин» уходят под самые небеса, которые, наверное, почуяли скорое появление Беверли, недаром же оделись в серый туман. При виде этого камуфляжа у Беверли подкашиваются ноги, тяжелеют руки: плоть, напитанная морской сыростью[38], почти неподъемна для ее костей.

Она во все глаза глядит на массивное бетонное здание на изрядном расстоянии от ворот, на колючую проволоку по всему периметру, на окна, забранные решетками, наглухо запертые.

Оформление документов, разрешающих свидание, заняло целую неделю; никому, даже Элси и Марго, Беверли не сказала, куда собралась. Подруги хотят расследовать убийства, но то, что задумала Беверли, для них неприемлемо. Элси ни разу не навестила в тюрьме Альберта, а Марго, похоже, очень довольна, что вопрос тюремных свиданий для нее вообще не стоит. Беверли ясно: подруги просто запретили бы ей визит в тюрьму. Для них дико само ее намерение хотя бы недолго пробыть в одних стенах с Генри. В глазах Элси и Марго она нарушает пакт.

От матери же свидание скрыто по другой причине. Беверли отлично знает, каким взглядом ответит ей Алиса, – и этого взгляда, этого безмолвного «Давно пора» ей не вынести. Похоже, Алиса единственная во всей Калифорнии считает, что Генри имеет право видеться с детьми, а Беверли так и вовсе должна благодарить судьбу, что хоть сколько-то пожила замужней.

Сама Алиса после того, как ее бросил отец Беверли, сменила немало мужчин, только связывалась с каждым из чувства мести, с досады. Попадались среди ее любовников добродушные весельчаки – от этих пахло конфетами в обертках и сигарным дымом; попадались альфонсы – эти выдаивали из Алисы денежки. А один, по имени Джефф, был игрок. Носил кожаную жилетку с бахромой, рыгал и от него несло бурбоновым перегаром. Беверли старалась не оставаться с ним наедине. Он ее рассматривал, скользил взглядом по ногам, по груди – буквально всасывал в себя взглядом, будто Беверли – этакий коктейль, поднесенный Джеффу в высоком бокале. Однажды Беверли после школы переодевалась в своей комнате и вдруг почувствовала: под дверью топчется кто-то тяжелый. Чуть повернула голову – в щели мелькнула кожаная бахрома. Уловила напряженное дыхание, звяканье пряжки ремня. Джефф не слышал, как повернулся ключ в парадной двери. Присутствие Алисы он обнаружил только после того, как та отвесила ему оплеуху, сопроводив ее криком. В тот же день, позднее, Беверли застала мать на диване заплаканную, с ополовиненной бутылкой любимого Джеффом бурбона «Глен Морей». Беверли хотела прошмыгнуть мимо, выскользнуть из дома, но мать повернулась медленно, натужно. Ее лихорадило.

– Он бы на такое не пошел, если б ты хвостом перед ним не вертела. Убирайся!

Вот что было брошено в лицо Беверли. А следом за клеветой полетела и бутылка, вдребезги разбилась о стену.

Сегодня Беверли увидит Генри впервые за пять лет, что минули с ареста. На суд она не приходила; письма, которые Генри передавал ей через адвоката, игнорировала, зная, что ни намека на раскаяние в них нет – одни только оправдания. Конечно, Беверли попадались фото Генри в газетах – такие заметки она вырезала и вклеивала в свой альбом. Теперь, глядя на них, она вспоминает первую встречу с Генри. Снималась реклама газировки. Старшеклассница Беверли сильно нервничала, пришла с матерью. Типаж у нее был определенный: девушка, живущая по соседству, – милая, свежая, чистая душой. Считается, что такие вот соседки очень нравятся застенчивым молодым людям. Она позировала, держа в руках запотевшие стеклянные бутылки, а Генри – давно не юноша, уверенный в себе, привлекательный – устанавливал в студии систему кондиционирования. Воздух искрил, перенасыщенный ионами магнетизма. И жизнь Беверли изменилась навсегда. Каким она найдет Генри нынешнего? Вдруг таким же, как раньше? Вдруг снова увидит в нем – мужа?

Вдруг он сохранил и свой фирменный взгляд, и повадки альфа-самца?

Беверли называет охраннику свое имя, говорит, что звонила на неделе, что хочет видеть Генри Лайтфута. Вопреки ее ожиданиям, охранник не таращится на нее, не кривит рот – хотя преступления Генри всем известны, а просто делает запись в журнале, вручает Беверли пропуск и указывает на другого человека в униформе: дескать, к нему идите.

Вслед за этим другим, под громкое звяканье ключей, что висят у него на ремне, Беверли пересекает мрачный тюремный двор. Чем ближе она ко входу, тем отчетливее ощущение, будто здешний воздух пропитан злобой. Действительно: бунты, побеги, убийства заключенными охранников и сокамерников – это все о «Сан-Квентине». На миг Беверли задается вопросом: а как сюда вписался Генри? Пришлось ли ему покупать безопасность, или он сам из числа тех, кого обходят стороной? Неужели он внушает страх даже здешней публике?

Беверли провели через боковую дверь и далее, по нескольким серым коридорам, где не за что зацепиться взгляду. Запах вареной капусты и хлорки, похоже, въелся в эти стены. Заключенные не видны Беверли, но она слышит их там, за решетчатыми дверьми камер: они бранятся, выясняют, кто главный, долго, надрывно откашливают мокроту. И им известно: здесь женщина. На расстоянии, по-звериному они чуют Беверли – одинокую самку. Она идет, не поднимая головы, ее взгляд сосредоточен на красных туфельках – на них черные потертости от асфальта тюремной парковки.

Наконец охранник отворяет тяжелую дверь, машет рукой: входите.

Комната для свиданий сильно вытянутая, разделена перегородкой из толстого стекла. По одну сторону стулья для посетителей, по другую – табуреты. Беверли не учла, что говорить с Генри она будет вот так, при посторонних. Слава богу, сегодня здесь только одна молодая женщина в желтом костюме-двойке, да и та сидит далеко от входа, промокает глаза бумажными салфетками. Тот, с кем у этой женщины свидание, Беверли не виден; ей слышны только всхлипы посетительницы, которые уже перешли в икоту. Стены выкрашены в так называемый лососевый оттенок; запах хлорки доминирует и здесь. Охранник указывает Беверли на стул, она садится и кладет перед собой пачку сигарет – они для Генри. Напротив – никого, и это нервирует Беверли. Значит, ей придется ждать; значит, предстоит увидеть, как Генри входит в комнату для свиданий.

Машинально она вскидывает руки, поправляет прическу. Клянет себя за эту нервозность.

И озирается по сторонам. Краска местами отслоилась, в темных углах клубится пыль. Жалкая лампочка дает какой-то анемичный свет. При таком освещении Беверли, наверное, выглядит ужасно, круги под глазами обозначились еще ярче, линия подбородка нечеткая, кожа на шее дряблая. Представляется мать, массирующая себе шею подушечками пальцев, твердящая: «Выше голову держи, выше». Сегодня Беверли было не до ухода за лицом, и она пропустила свою ежедневную процедуру, настоятельно рекомендуемую матерью: двойное очищение и ледяную ванночку для лица, назначение которой – максимально сузить поры. Погружая лицо в посудину с ледяной водой, Беверли неизменно чувствовала боль где-то за глазными яблоками; ей хотелось вопить от этой боли.

Она ощупью ищет в сумочке помаду, но вдруг с досадой перехватывает собственное запястье.

В этот-то миг и открывается дверь за стеклом, и вводят Генри.

Беверли вскидывает взгляд, и ее сердце замирает, хоть и всего на секунду. Охранник расстегивает наручники.

Детали ускользают от Беверли – все перед ней как в тумане; арестантская роба видится ей синим пятном, другое пятно, черное – это густые волосы бывшего мужа. И – шокирующая пронзительность глаз, светлых, твердых, как мрамор.

Беверли вскакивает, будто здесь званый обед, будто надо подождать, пока усядется некая важная персона.

Она не в силах встретить взгляд Генри, но знает, чувствует: он ее рассматривает. Как в тот первый день в студии, в обеденный перерыв, когда всех позвали угоститься сэндвичами. Генри был на целый фут выше Беверли, а пахло от него, как от киногероя. В смысле, именно так, по представлениям Беверли, должны были пахнуть киногерои – а не дешевым лосьоном из придорожного супермаркета и не этим одеколоном, где на флаконе нарисовано конское седло[39]; уж конечно, Марлон Брандо отродясь таким не прыскался. Нет, Генри источал флюиды свежего пота, как и положено настоящему мужчине – занятому делом, но не чуждому инстинктов; упоительно взрослому. Кожа, кстати, у него была не идеальная. На лбу осталась язвочка – последствие ветрянки, миниатюрный кратер. Когда они поженились, Беверли любила нажимать на него пальцем в минуту постельной нежности – Генри ей это иногда позволял. Еще она заметила татуировки на его предплечьях. В тот год Беверли оканчивала школу, и ее одноклассники ни татуировок, ни волосков на коже не имели. Генри даже улыбался иначе: не разжимая губ и вроде только для Беверли, словно она втайне от всех чем-то ему угодила.

Он и теперь улыбнулся, блеснул желтоватыми зубами. Он кажется Беверли гораздо более мускулистым и более мощным, чем раньше. Это странно: тюрьма ведь должна была умалить его, ослабить физически, сожрать мышечную массу – однако, напротив, она этой массы щедро добавила. Достаточно взглянуть на предплечья Генри, чтобы стало ясно: этот человек целыми днями поднимает тяжести или боксирует. До ареста Генри не увлекался спортом, а теперь он внушителен, страшен.

– Тебе зеленое к лицу.

Беверли словно глотнула ледяной воды. Голос Генри! Хрипловатый, ласковый, он почти стерся из ее памяти.

Генри всегда получал желаемое, не повышая голоса. Беверли опускает глаза на свою зеленую шелковую блузку – облегающую, с перламутровыми пуговками. Она долго ее выбирала – как и юбку-клеш оттенка кларета. Она теребит воротничок, собирается с силами – надо же ответить. Вскидывает голову и встречает взгляд Генри. Не может отвести глаз. Никогда ей это не удавалось.

– Что, не ожидала увидеть меня в такой хорошей форме?

Генри кривит уголок рта. Вот от такой улыбки Беверли в свое время голову и потеряла.

– Просто здесь больше заняться нечем, кроме как гири поднимать.

А это что у него под правым глазом? Синяк? Или дает о себе знать измождение? Конечно, телом он силен, по крайней мере с виду, но возраст никуда не денешь – он иссушил его щеки, добавил морщин.

– Врать не стану: не думал, что ты сюда ко мне заявишься, Бев. На тот свет собралась, или другая причина есть?

Следует глухой неуверенный смешок. Беверли сглатывает ком, пристально смотрит на Генри.

– Дети не хворают? Передай им, что папочка их любит.

Беверли чувствует выброс желудочной кислоты. Горло саднит.

Генри все такой же: самоуверенность из ушей лезет. Он никогда ничего не боялся, а трепетал только перед своим отцом. Упивался собственными речами, умел всякую ситуацию повернуть к своей выгоде. Больше Беверли ему такого не позволит.

– А я женюсь, – выдает Генри, прежде чем она успевает открыть рот. – Ее зовут Лорейн. Просто куколка. Мы с ней уже довольно давно переписываемся. Любовь у нас.

«Любовь». Беверли ощущает спазмы в животе. Бывают же такие женщины: смотрят на серийного убийцу, а видят рок-звезду! Нет, конечно, перед Генри устоять – это надо постараться. Он хорош собой, харизматичен, наделен пресловутым магнетизмом. Но чтобы увлечься им после ареста и признания в семи убийствах? Неужели возможна такая степень ослепленности?

Генри не сводит с Беверли пристального взгляда – ему любопытно.

– Поздравляю, – произносит Беверли и чуть расправляет плечи.

Нет, она не доставит ему этого удовольствия – увидеть ее изумление. Генри моргает, но самоуверенную мину удерживает.

– Ты сама-то как, Беверли? – спрашивает он, помолчав, и наклоняет голову, будто ему жаль ее.

Но Беверли пришла не для того, чтобы ее жалели. Она должна выяснить, почему Генри убивал. Ей предстоит сеанс лести; она использует для дела собственные слабость и ранимость, внушит Генри, что из них двоих он – сильный, главный. Она к этому готова. Ее щеки подрагивают, когда она пытается изобразить улыбку.

– Мне нужна твоя помощь.

Беверли сглатывает, ждет реакции.

– Не вопрос, – без колебаний отвечает Генри; впрочем, Беверли заметила мгновенную тень на его лице. – Сделаю для тебя что угодно.

Сцепленными ладонями он обхватывает колено.

Господи, почему Беверли чувствует себя его игрушкой, когда за стеклом, под надзором – не она, а Генри? Она косится на охранника. Тот, с виду полусонный, торчит в углу, сложив руки на толстом животе. Посетительница в желтой «двойке» больше не плачет – перешла к мольбам, распластала на стекле ладонь, похожую на морскую звезду.

Беверли подается вперед, понижает голос.

– В окрестностях Берривью орудует убийца. Гибнут женщины.

Мгновение – и пальцы Генри расцеплены. Он топает ногой.

– Детям ничего не угрожает?

Но Беверли на этот трюк не поведется.

– Я пытаюсь кое-что понять об этом человеке.

Генри чуточку сбит с толку.

– То есть ты не знаешь, кто он? Или ты пришла мне сообщить, что распоясался мой дядюшка Марвин?

Опять эта пустая бравада. Вечные шуточки, уклончивые ответы.

– Я хочу составить психологический портрет этого убийцы.

Большим и указательным пальцами Генри вытирает и без того сухие уголки рта. Его взгляд устремлен на Беверли, и она, как прежде, не в силах двинуться с места.

– Бев, я же не психиатр.

Он улыбается.

– О нет, ты – убийца.

Улыбка делается шире, но теперь от нее веет холодом: Генри терпеть не может, когда над ним одерживают верх. Он строит серьезную мину. Его всегда очень заботило, какое он производит впечатление.

– Тогда давай, излагай, – он взмахивает рукой. – Посмотрим, на что я сгожусь.

И Беверли сходу, не переводя дух, пока Генри не передумал, выкладывает все ей известное о Черил, Эмили и Диане. О том, как именно были убиты две первые девушки. Говорит, что убийства были похожи на ритуальные, не замалчивает их показного характера, упоминает о стреле и татуированных фалангах пальцев. Сообщает, что нашла в кабинете карту автомобильных дорог и выяснила, что все убийства были совершены в пределах одного отрезка федеральной автострады. Генри не сводит с нее глаз.

– Ну и что требуется от меня? Кажется, с тех пор как я за решеткой, ты стала заправским детективом.

Он вымучивает очередной смешок, больше похожий на лисье хриплое тявканье. Беверли откидывается на стуле, отзеркаливает Генри. Она где-то вычитала про этот приемчик, в какой-то умной книжке. Повторите позу собеседника – и он проникнется к вам доверием.

– Расскажи о себе. Я хочу знать, почему ты делал то, что делал.

Генри, против ожиданий, не обрывает ее. Беверли решается на более смелый вопрос:

– По какому принципу ты выбирал жертв?

Он улыбается, смотрит не мигая. Чешет затылок. В первые мгновения Беверли почти уверена, что он не желает отвечать. Она не знает только, в чем причина – в том, что ему небезразлично ее мнение, или в его привычке лгать.

– Принцип был простой: доступность, – наконец выдает Генри, пожимая плечами.

– Доступность?

– Ну да. Прикину, бывало, в какой дом легче залезть, где женщина одна живет, без мужчины, ну и…

Беверли опускает взгляд. Хватит ли ей выдержки слушать дальше? Неизвестно. А потом перед ней всплывают лица жертв Генри. У некоторых остались дети. Одна сама была почти ребенком. Еще одна – домохозяйкой лет под сорок. Все они сопротивлялись – абсолютно все; но против Генри с его физической силой шансов спастись у них не было.

– Ты их выслеживал?

– Ага.

Он говорит спокойно, словно об игре в бейсбол.

– Не то чтоб слишком долго. Пока не удостоверюсь, что не маячит любовник или муж.

Беверли вспоминаются вечера без Генри; вечера, когда он приходил поздно, говорил про сверхурочную работу или про вызов на склад ради совещания с боссом. Вот, значит, чем он на самом деле занимался! Выслеживал женщин. Проверял, не забывает ли потенциальная жертва запереть на ночь дверь, не оставляет ли открытыми окна в такую жару, и вообще, насколько легко залезть к ней в сад.

– Ты на машине ездил?

– Когда как. Мог и пешочком пройтись. Облюбую домик – и каждый вечер, в одно и то же время, мимо него прохожусь.

Беверли подавляет желание закричать.

– Ты всегда ездил на одной и той же машине?

– Ну да. На нашей машине, Бев.

Ей приходится справляться с омерзением. Значит, она и по сей день ежедневно прикасается к тому же самому рулю и рычагу переключения передач, садится на то же самое сиденье…

– А этот, новый – он на разных машинах ездит?

Беверли кивает. Именно по этой причине Роджер уверен, что между убийствами нет связи, – на местах преступления замечены разные автомобили.

– Тут никаких проблем, – продолжает Генри. – Менять машины – это легче легкого. Приглянулась – садишься и едешь. Может, этот твой тип – из начинающих, пока только границы раздвигает, а?

– Границы раздвигает?

– Насколько я знаю, такие типы идут от мелочей к крупным делам, – принимается объяснять Генри, упиваясь своим авторитетом в данном вопросе. – К примеру, убийца может начать с пустяка – взломает дверь, стащит что-нибудь из женского бельишка. А то и просто подглядывает в окна…

Беверли внутренне ощетинивается.

– Но в один прекрасный день он просыпается и обнаруживает, что для удовлетворения ему нужно что-то посущественнее.

Беверли, вопреки стараниям, не в силах встретить взгляд Генри. Он использует третье лицо, но ей-то ясно: речь вполне может идти о нем самом, и говорит он, исходя из собственного опыта.

– Ну и парень переключается на прямой контакт: лапает девчонку, насилует, дальше – больше. Ситуация развивается по спирали. Он уже не может иначе.

«Он» вместо «я».

– Парень идет на поводу у своих желаний – а они все изощреннее, и все труднее получить полную отдачу.

Беверли мутит, но даже дурнота не мешает ей осознать: в словах Генри есть смысл. Убивший Черил, Эмили и Диану вполне мог совершить ряд мелких правонарушений. За ним, пожалуй, тянется целый «хвост».

– И вот еще что, Беверли.

Она резко поднимает голову. Впервые за все время Генри не ухмыляется. Беверли знакома эта отрешенность во взгляде: она возникала, когда Генри рассказывал о своих детских, неизменно бесплодных попытках заслужить гордость отца, когда ему вспоминалась очередная издевка, когда на ум приходил тот или иной эпизод унижения Лайтфутом-старшим.

– Этот тип – он женщин ненавидит.

– Что?

Беверли потрясена констатацией очевидного.

– Говоришь, все три хорошенькие, успешные, одаренные? Типаж королевы выпускного бала, так? – Генри скребет шею. – Не иначе, парень чувствует себя… как это называется? Выполощеным.

– Выхолощенным.

– Вот-вот. Короче, ему кажется, что такая девушка гарантированно его отошьет.

А сам Генри тоже чувствовал ненависть к женщинам (в том числе к Беверли) в недолгие годы их брака? Порой у нее складывалось именно такое впечатление – Генри внутренне клокотал недовольством, и Беверли тушевалась, уверенная, что допустила промах, что никуда не годится как жена и как женщина, раз не может сделать мужа счастливым.

– Он их оприходовал?

Мысли Беверли резко вернулись обратно в комнату для свиданий.

– Что-что?

– Поимел он их или нет?

К Генри вернулся насмешливый, самодовольный тон. Беверли не знает, куда спрятать глаза. Да как он смеет? Да можно ли так говорить об убитых девушках?

– Это мне неизвестно.

Она и правда не в курсе. Не спрашивала, подверглись ли девушки еще и сексуальному насилию. И ей совсем не хочется об этом знать.

– Я бы сказал, что этот тип выслушал немало отказов и теперь отыгрывается. Попросту мстит, – объясняет Генри.

Беверли молчит.

– Скорее всего, он живет один, – продолжает Генри. – Может, никогда не был женат.

Снова его рука тянется почесать выбритую шею.

– Держу пари, он ходит к проституткам.

Беверли сверкает глазами.

– Откуда такая уверенность?

– Ему важно самому рулить – вот откуда.

Генри все держит ладонь на затылке – нарочно, что ли?

– С проституток-то у него и началось. Как понял, что женщина под контролем, так и перещелкнуло в мозгах. На что хочешь поспорю.

Беверли обдумывает его слова. Пожалуй, он прав. Убийство – это ведь как раз про контроль, причем полный. Вот только как они с Элси и Марго выяснят, кто в городе ходит к проституткам? Ладно, что-нибудь придумают. Главное – не проболтаться, откуда у нее самой взялась эта мысль.

– А как же насчет разных орудий убийства? – спрашивает Беверли. – И насчет разных способов? Это ведь должно означать, что действуют разные люди. Обычно ведь убийцы… – Беверли спохватывается: ну не абсурд ли говорить такое Генри? – В смысле, мне казалось, каждый использует свое орудие…

Генри издает сухой рык, от которого у Беверли волосы на затылке шевелятся.

– Бев, чтоб ты знала: человека можно убить даже отточенным карандашом. И еще уймой всяких предметов – не стану их перечислять, мучить твои уши. Убийца не зацикливается на каком-то одном орудии. Ему главное – смерть жертвы.

Беверли перебирает в памяти статьи из своего альбома. Если им верить, одни преступники предпочитали удавки, другие – огнестрельное оружие. Нет, определенно, в их действиях есть система.

– Ну а ты сам? Для тебя имел значение… – Беверли сглатывает, – способ убийства?

Генри улыбается во весь рот.

– Бев, я ж лентяй. – От его смеха кровь стынет в жилах. – Пользовался подручными средствами. Что найду, то и сгодится. Ну, еще зависело от настроения, пожалуй.

Нет, Беверли, наверное, ослышалась.

– От настроения?!

– Конечно, – этак запросто подтверждает Генри. – Если зло разбирало, хватал кусок трубы какой-нибудь, гаечный ключ, кочергу – любую увесистую железяку. Если хотелось по-быстрому, да без пачкотни – тогда веревка; но можно и голыми руками. Тут дело скорее…

Он выдерживает паузу; не потому ли, думает Беверли, что наконец-то осознал ужас своих слов?

– Дело, говорю, скорее в поэтичности, – выдает Генри, глядя в потолок, словно оттуда к нему являются идеи. – Оно как живопись или музыка – ну, того же сорта.

Беверли начинает лихорадить, и ничего с этим не поделаешь. Напрасно она пытается скрыть свое состояние, напрасно сунула ладони под ноги, впилась ногтями в пластиковое сиденье.

– Эй, вы, голубки, закругляйтесь.

Охранник уже рядом с Генри, смотрит на часы. Женщина в желтом, единственная, кроме Беверли, посетительница, резко отодвигается, вскакивает; под пронзительный скрип ножек стул опрокидывается. Женщина, сжав кулаки, почти бежит к двери, останавливается в ожидании, когда ее выпустят.

– Да как у тебя-то самой дела, Беверли? – Похоже, Генри жаль, что время истекло. – Я ж волнуюсь, ты в курсе вообще?

Конечно, он сознает, что сумел ее напугать. Появляется второй охранник; защелкиваются наручники. Не спуская глаз с Беверли, Генри встает; повинуясь охранникам, идет прочь, но его взгляд все так же зафиксирован на бывшей жене.

Пока Генри уводят, пока сама Беверли спешит коридорами вслед за охранником, ее продолжает трясти. Клещи лихорадки не разжимаются, пока Беверли не выходит из чудовищных, варварских ворот. Лоб и виски ломит; больно даже глазам. Беверли взбешена, и сознание, что ярость не принесет плодов, только усугубляет ее состояние. Ей ничего уже не изменить. Нелеп гнев, загнанный в тупик. Он не исправит того, что натворил Генри, и не поможет Беверли в расследовании. До каких пор мужчины будут делать, что хочется, уверенные: по-настоящему к ответственности никто их не привлечет? А Генри-то! Наверняка вообразил, что и с той стороны стекла манипулировал Беверли не менее успешно, чем пять лет назад, что, как и раньше, держал ее под контролем! На самом деле он ее вооружил. Если он не лукавил, если говорил откровенно, Беверли теперь имеет версию – притом рабочую. Ей осталось добыть имена мужчин, которые регулярно ходят к проституткам, а сами живут неподалеку от мест убийства; правда, она еще не придумала, каким образом это сделает. Потом, когда уже появятся конкретные подозреваемые, они с Элси и Марго проверят, связаны ли эти люди с убитыми девушками.

Беверли все еще потряхивает, когда она идет к машине. Коснувшись ноющей челюсти, она сознает, что все это время стискивала зубы. С усилием она расслабляет мышцы лица, встряхивает руками, внушает себе: «Я – сильная». Она смотрела убийце в глаза; она заглянула ему в мозг. Она держит себя в руках. И тем не менее, юркнув в машину и запершись изнутри, Беверли кричит на одной ноте – долго, надрывно.