Роджер приехал, едва пробило девять, и застал Беверли с бокалом «Виски Сауэр»[24].

Беверли знала: нельзя с порога спрашивать об Эмили Розвелл – той, чье имя вчера назвали по радио. Роджер выдаст ровно столько сведений, сколько она выудила у него о Черил Иррере – то есть минимум, близкий к нулю. Поэтому Беверли помогла ему освободиться от форменной куртки, повесила ее на плечики, после чего позволила увлечь себя в спальню.

Поведение типичной любовницы, постыдный алгоритм, освоенный Беверли еще в самом начале, сразу после чашки дрянного кофе в столовке мотеля. Генри к тому моменту уже вынесли приговор, он сидел в тюрьме «Сан-Квентин». Роджер вроде как взялся опекать Беверли. Сказал, конечно, из благодарности за столь активное сотрудничество со следствием, чтобы не стеснялась ему писать, если возникнут проблемы, даже мелкие. После ареста Генри полицейским понадобились дополнтельные доказательства, и Беверли им не отказала. Обыск в доме – пожалуйста; доступ к деловым бумагам мужа, семейным календарям, фотографиям – в любое время; вода из крана и еда из холодильника – без ограничений. Тогда Беверли была готова на все, лишь бы на нее пальцем не показывали, не шептали за спиной: «Да знала она, знала – это ж ясно!»

Был и еще один момент: Беверли чувствовала себя в долгу перед Роджером. После ареста мужа Роджер, чуть ли не единственный из всех, проявлял к ней доброту, а не враждебность и подозрительность. Беверли дара речи лишилась, оцепенела, когда полицейские, постучавшись в дом, сообщили, за что забирают Генри. А Роджер приобнял ее за плечи, мягко посоветовал упаковать одежду и прочее для Бенджамина и малютки Одри. «Мы вас пока в отель определим под другим именем, согласны? – Голос был хрипловатый, но в нем чувствовалась теплота. – Журналисты про вас не пронюхают. Поживете в отеле несколько дней, пока мы будем проводить обыск. Все уладится, не бойтесь».

Именно в этих словах Беверли нуждалась; за них и уцепилась. И по сей день цепляется.

А потом она вернулась. Полицейские уже сделали свое дело, никто не вел раскопки в цветнике, не простукивал стены. Пустой дом звенел от тишины. От одиночества. Неужели кто-то мог ожидать, что Беверли просто сделает уборку и заживет себе дальше? Ей пошли навстречу – дали разрешение на ускоренный развод. Генри не возражал. Деньги у Беверли имелись свои, заработанные еще в ранней юности, в модельном бизнесе. И дом числился за ней, а не за Генри. Чисто теоретически потребность в мужчине не должна была у нее возникнуть больше никогда. Но изоляция, стыд, бесконечные расспросы, ранящие душу; но каждое утро при пробуждении – вид на разоренный цветник; но обвинения, швыряемые из окон проезжающих авто, – все это в итоге доконало Беверли.

Вот она и позвонила Роджеру и с благодарностью стала принимать порции его доброты.

– Неужели я никак не могла это остановить? – повторяла Беверли; они сидели друг напротив друга, она вцепилась ногтями в тонкую клетчатую скатерть.

С тех пор ей случалось видеть выживших в трагедиях. Все они, оглядываясь на роковой день, сообщали о мелких знаках, какими судьба предупреждает о катастрофе. Любая бытовая мелочь приобретает важность первого сейсмического толчка, если день – из ряда вон, если это – поворотный момент в жизни. У одного стакан выскальзывает из рук, у другого сгорает хлеб в тостере, третьему мерещится странный запах. А Беверли ничего такого не предчувствовала: утро, когда был арестован Генри, она встретила в своем обычном неведении.

В столовке воняло жареным луком и кофейным осадком. Гамбургеры лежали перед Беверли и Роджером нетронутые. По радио Кертис Ли исполнял «Ангельские глазки»[25]. Беверли ждала, что ответит ей следователь, профессионал. Хоть бы он сказал «нет». Хоть бы заверил, что от нее ничего не зависело.

– Не знаю, миссис Лайтфут.

– Моя фамилия Эдвардс.

Беверли нервно покосилась на свою тарелку и обнаружила, что из гамбургера вытекает соус релиш.

Роджер вздохнул, хотел было взяться за еду, передумал, скрестил руки на груди.

– Очень может быть, что он демонстрировал признаки трансгрессивного поведения, которых вы не заметили; но винить вас в этом нельзя.

Беверли подняла глаза, встретила взгляд Роджера. Благодарное сердце пустилось вскачь. Роджер ее не винит. Роджер не считает ее причастной.

– Такие люди, – продолжал он, откидываясь на спинку стула и вытягивая ноги, – изворотливы и хитры. Им удается долгое время не вызывать подозрений, потому что они очень умело манипулируют теми, кто с ними рядом.

Роджер снова сел ровно. Крупная кисть легла на стол, указательный палец сделал неуловимое движение, но Беверли поклясться могла бы, что качнулся он в ее сторону.

– У женщины вроде вас шансов просто не было.

С того дня Роджер зачастил к Беверли. Она тщательно скрывала от детей эти свидания. Правда, Бенджамин и Одри были еще совсем несмышленышами; но, заметая следы, Беверли почти верила, что ничего особенного не происходит, что она не превратилась в одну из тех женщин, кого презирает ее мать.

Она крайне редко спрашивала Роджера о жене. Ему случалось обронить какую-нибудь подробность; Беверли ее подхватывала, но, собранные вместе, эти зерна истины не умаляли ее стыда. По происхождению Инид – англичанка; хотя бы это Беверли знала точно. Ее семья эмигрировала в США после Первой мировой войны и осела в Калифорнии. Инид была воспитательницей в детском саду, пока работа Роджера не задала их жизням иной вектор. Еще Беверли заключила, что Инид любит спорт – гольф, плавание и тому подобное. Сама Беверли едва могла поднять теннисную ракетку.

– Офицеры полиции бывают трех категорий, – выдает Роджер, вставая под душ; его волосы, насыщаясь горячей водой, делаются темными. – Все потому, что служить в полицию люди идут по трем причинам.

Беверли спросила, почему Роджер выбрал эту работу – вот он и объясняет. У нее такая привычка: задавать вопросы, требующие развернутых ответов; чем дольше Роджер «разворачивает», тем дольше, значит, пробудет с ней. Она забирается к нему под душ, энергично скребет ногтями кусок мыла. Неужели ей никогда не отмыться дочиста, сколько бы она ни орудовала мочалкой?

– Есть парни, которые ищут легкой работы, – продолжает Роджер. – Возможно, у них отцы тоже были копами, или они просто не знали, чем еще заняться, решили, чего уж лучше: сиди себе в участке, потягивай дармовой кофеек да бумажки перекладывай. Такие ребята выполняют необходимый минимум, носят форму, наедают животы, выслуживают пенсию.

Беверли принимается намыливать Роджеру грудь. Его поджарое тело под ее ладонями – вот что реально, вот что дает успокоение.

– Есть другие ребята – серьезные, опасные. У этих свои счеты с преступниками. Они приходят в полицию, имея четкую цель. Я слышал об одном копе из Саратоги, – Роджер поднимает руку, чтобы Беверли намылила ему подмышку. – Он пошел служить, когда убили его дочь. В профессиональном плане он был хорош – сообразительный, смелый; но эмоционально не годился для нашей работы. В итоге он застрелил двух парней – ему почудилось, будто они замешаны в похищении человека, а они были невиновны. Одержимость – вот как это называется, и вот почему нельзя тащить на службу свое личное горе.

– А третья категория?

Беверли добирается до спины. Мышцы, в свое время, без сомнения, тугие, с возрастом несколько одрябли.

– Те, кто стоит за справедливость.

Роджер убирает мокрую прядку со лба Беверли.

– Таким известно, что отдельные люди рождаются дрянными, а отдельные, вот вроде тебя – слабыми, и их нужно защищать. Видишь, как просто?

– Полагаю, ты принадлежишь к третьей категории?

Беверли улыбается. Она знает: на работе Роджера недооценивают, в тандеме с Корнвеллом он – вечная вторая скрипка.

– Что ж, – он запрокидывает голову, чтобы вода лилась прямо на лицо. – Если, по-твоему, я в эти рамки вписываюсь, то я в них и останусь.

Растянув губы в улыбке, он нависает над Беверли, и его поцелуй полон огня. И Беверли не противится, и под его губами, которые скользят ниже, к шее, груди, животу, чувствует, как уходит телесное напряжение. Вот Роджер на коленях перед ней, его ласки, заодно с горячей водой, сделали свое дело, и Беверли, недавно представлявшая собой тугой комок нервов, успокоилась, и остатки мыслей о полиции рассеиваются вместе с паром.

Когда он завершает акт, они идут обратно в спальню. Роджер просит принести сигареты. Беверли живо набрасывает махровый халат, спешит по лестнице в холл, где охлопывает карманы форменной куртки; игнорируя корешки от билетов в кино и квитанции из автосервиса, находит пачку «Лаки Страйк».

Роджер в спальне промокает ухо краешком полотенца, трясет головой. Беверли достает сигарету, вкладывает ему в рот, подносит зажигалку. Ее движения размеренны и мягки. Роджер затягивается, блаженно откидывает голову. В этот момент Беверли и спрашивает об Эмили Розвелл.

– Ну да. Обнаружили мы эту девушку, – признает Роджер, выпуская колечко дыма.

Беверли известно: втайне он доволен, что она, в отличие от Инид, интересуется его работой. А почему доволен? Потому что это возможность самому себя похвалить.

– А где обнаружили?

Ответ Беверли знает – по радио ведь сказали; но ей хочется проверить, не слукавит ли Роджер на этот раз.

– На поле для гольфа.

Беверли не дает ему отвести глаза.

– Где конкретно?

Роджер вынимает сигарету и наклоняет голову набок с подозрением во взгляде.

– Ее нашли дайверы.

– Она утонула?

– Нет, она не утонула.

Роджер стряхивает пепел в пепельницу.

– Она была брошена в воду уже мертвой.

– Задушенной?

– Бев.

– Ее задушили?

Беверли не просто так переспрашивает. Черил Иррера, юная спортсменка-бегунья, была задушена.

– Если тебе так уж надо знать, ее закололи ножом, – сдается Роджер. – Нанесли множественные ранения.

– Проклятье.

– В смысле?

Пепел сыплется на простыню. Роджер смахивает его.

– Бев?

– А не было ли каких-нибудь странных деталей?

– Да что здесь вообще происходит?

Роджер пристально смотрит ей в лицо. И Беверли ясно: были, были странные детали. Она запахивает халат, тянется за рубашкой Роджера, подает ему. Он, как маленький, ныряет руками в рукава – сперва в один, затем в другой. Далее следует вздох.

– Ее руки.

– А что с ними?

Пока он застегивает пуговицы, Беверли льнет к нему, изо всех сил стараясь не выказать излишнего интереса.

– Этот тип… Преступник… – Роджер качает головой, глубоко затягивается. – Короче, он ей вытатуировал кое-что на пальцах.

Беверли возится с верхней пуговкой, старается сохранять невозмутимость.

– Вытатуировал?

– Ну да. Сделал наколки.

Вот, Беверли все правильно рассчитала. После душа и секса Роджер расслабился и раскрывает ей сведения, о которых должен бы молчать.

– И что это за наколки?

Роджер бережно отстраняет ее и сам застегивает оставшиеся пуговицы.

– Два слова: на одной руке «LOVE», на другой «HATE»[26], – неохотно поясняет Роджер.

– В смысле, пометил ее, как помечают себя «Ангелы Ада»[27]?

– Мы пока не знаем. Идет расследование.

– Зачем убийце это понадобилось?

– Говорю же: мы не знаем. Мотив выходит за пределы нормальности.

– За пределы нормальности?

– Иными словами – необъясним.

– То есть убийца – не близкий человек для жертвы? Мне казалось, обычно такое совершает любовник – разве нет?

– Бев, – Роджер снова качает головой. – Прошу тебя.

– Ну пожалуйста. – Беверли массирует ему шею.

– Ладно. Я и впрямь считаю, что убийца не состоял с жертвой в близких или родственных отношениях.

– Почему ты в этом так уверен?

Роджер проводит языком по зубам, причмокивает. Беверли, впрочем, ясно: ответ не заставит себя ждать.

– Потому что такие типы не убивают членов своей семьи.

– Какие «такие» типы?

– Знаешь, сколько я перевидал убийц, которые мнят себя святыми только потому, что в жизни пальцем не тронули никого из родных?

Беверли морщит лоб.

– А чужих убивают – и ничего, да?

Роджер разводит руками: дескать, необъяснимое явление.

– Один мне даже Библию цитировал. «Внемли! – (Роджер пародирует протяжный южный выговор): – Дети – наследие от Господа»[28].

Внезапно Роджер умолкает, напрягается: сообразил, наверное, что болтает лишнее.

Беверли кладет ладонь ему на колено, гладит, ластится.

– В общем, это не домашнее насилие. Не тот случай, – Роджер отодвигает ногу. – Речь не о ревнивом муже, не об отвергнутом воздыхателе. Когда жертва хорошо знает убийцу, картина совсем другая: более интимная, что ли. И кровавой грязи больше: лицо, как правило, разбито, под глазами «фонари». А здесь… такое впечатление, что убийца к жертвам равнодушен. Способ умерщвления – вот что его занимает.

– А легко туда проникнуть – ну, на поле для гольфа?

– Нет, нелегко. – Роджер вдруг суровеет. – И хватит об этом. Мы с тобой не должны вести подобные разговоры.

– Я только… – Беверли запинается. – Только пытаюсь понять…

Во взгляде Роджера предупреждение.

– Тебе не кажется, что эти два убийства могут быть связаны?

Роджер чуть не подскакивает.

– Беверли!

– Ты говорил, что Черил Иррера была проституткой.

Роджер отрицательно мотает головой, но ведь очевидно же: убийства совершены примерно в одном районе и не подпадают под категорию стандартных. Роджер сам так сказал: непохоже, чтобы тут речь шла о бешеной страсти или семейном конфликте. Стрела и татуировки – неспроста. Таким извращенным способом один и тот же преступник пытается донести некий жуткий посыл.

– А что насчет отпечатков пальцев? Они есть в картотеке?

Роджер смотрит так, что Беверли понятно: она зашла слишком далеко. Разумеется, отпечатки уже сняты и «пробиты».

– Вот чего тебе неймется, а, Бев? Кому ты что доказываешь?

Она отстраняется: Роджер нашел те самые слова.

– Зачем ты собираешь заметки, почему так интересуешься этими двумя убийствами? Не потому ли, что пытаешься справиться с чувством вины?

Беверли делает тяжелый вдох, отворачивается.

– Но ты же не виновата. – Роджер приобнимает ее, хочет поцеловать – Беверли не дается. – Понимаешь ведь, о чем я.

– Если есть связь, люди должны о ней узнать, – возражает Беверли. – Это запросто может быть один и тот же преступник. Подумай: опасный тип бродит где-то рядом.

– Огласка вызовет панику, а этого нам не надо, – твердым голосом отвечает Роджер.

– А ничего, что женщины гибнут? Зато никакой паники – так, по-твоему?

– Убийства между собой не связаны, Беверли.

– Роджер…

– Почерк совершенно разный. Джейн Доу, в смысле, Иррера – латиноамериканка. Они со второй жертвой вообще принадлежат к разным расам. Зато знаешь, кто еще испанских кровей? Кинги, Беверли; Кинги.

– Подумаешь, цвет кожи! Это еще не доказывает…

– Отличный был бы сюжет, Бев, только женщины пропадают без конца. И гибнут.

– А тебе хоть бы что, да?

– Дешевый приемчик.

Беверли еще туже затягивает пояс халата, приглаживает волосы. Никогда Роджер не будет воспринимать ее всерьез – как и прочие. Для всех она останется просто дурехой, которая вышла за Генри Лайтфута; женой, понятия не имевшей о делах мужа.

– Беверли, – Роджер гладит ее по щеке. – Не в моей власти поймать за руку каждого мужа-тирана, каждого отмороженного бойфренда. О чем я очень сожалею.

– Но ведь ты полицейский – значит, по должности обязан именно этим заниматься!

Роджер делает торопливые затяжки и выдохи, быстро докуривает, гасит окурок. Беверли прижимается к нему, берет его руки в свои.

– Вероятность, может, и мала, но вдруг эти убийства все-таки связаны? Вдруг здесь орудует маньяк? Он ведь не остановится!

– Беверли. – Роджер прижимает ее к груди, целует в лоб. – Знаешь, какой бюджет Корнвеллу выделили на слежку за Кингами? Тут тебе и новейшие аудиотехнологии, и полицейские под прикрытием. Речь идет о целом проекте, поняла? Корнвелл землю рыть готов. А что до этих двоих – они злодеи, Бев. И таким, как ты, лучше даже не пытаться…

– Таким, как я? – Она высвобождается из объятий. – В смысле, женщинам?

Роджер закатывает глаза.

– Нет, Бев. В смысле, гражданским лицам.

Беверли фыркает.

– Это мешает следствию, и, что важнее, может быть опасно.

Роджер снова хочет обнять Беверли.

– Если бы ты столкнулась с преступлениями, с которыми я столкнулся, повидала бы персонажей, которых я повидал, ты бы…

Беверли сверкает глазами, и Роджер прикусывает язык.

– Я просто хочу уберечь тебя.

Она чуточку смягчается. Она ему верит. Она знает: Роджер на все готов, лишь бы она не подвергалась опасности. Знает и другое, таит в глубинах души: потому она с Роджером и сошлась – чтобы не бояться.

– Но ведь я не собираюсь бродить по темным переулкам, – убеждает его Беверли. – Просто мы бы нашли связь между этими убийствами.

– Совсем это не просто…

– Пока не попробуем – не поймем.

– Беверли.

Его тон изменился, и Беверли вздрагивает.

– Не смей, – предупреждает Роджер. У него даже плечи напряглись. – Не лезь в это дело. Ты помешаешь расследованию. Обещай мне, что остановишься.

Беверли опускает глаза.

– Да, Роджер, – говорит она ровным голосом, стряхивает его руку с плеч и идет к окну. – Не знаю, что это на меня нашло.

Беверли чуть отодвигает штору, смотрит на темную, опрятную улицу. Расслабляет пальцы, так что ткань выскальзывает. Впрочем, ее уже зацепило: она не отступится.