Как Гога оказался внутри здания министерства, на входе которого была охрана, он и сам не понял. Очнулся лишь, когда уже стоял перед столом, за которым сидела симпатичная блондинка лет тридцати и что-то записывала в журнал. С левой стороны от нее была внушительная дверь, рядом с которой висела табличка:

«Министр культуры Фурцева Екатерина Алексеевна».

Увидев Гогин гипнотический взгляд, женщина пришла в недоумение. Даже слегка покраснела, но затем деловым тоном спросила:

— Чем могу помочь?

Не услышав ответа, женщина повторила вопрос. Гога очнулся и начал спешно говорить, будто палил из автомата. Потом добавил:

— Дело очень срочное! Его надо решать прямо сейчас! А сделать это может только Екатерина Алексеевна!

Женщина изумленно смотрела на него. Потом еле сдерживая смех, поинтересовалась:

— А почему вы решили, молодой человек, что ваш вопрос должна решать именно Екатерина Алексеевна?

— Так сказал Северин, наш ректор! — не задумываясь, выпалил Гога.

— Аа! — воскликнула женщина, стараясь прийти в себя и собраться. — Поняла.

Затем внимательно посмотрела Гоге в глаза и сказала:

— Молодой человек… У нас сейчас ведется запись на конец мая. Это значит, на шесть месяцев вперед. И только по таким вопросам, которые референт Екатерины Алексеевны сочтет исключительно важными. А остальными вопросами занимаются другие люди в других кабинетах.

Гога слов секретаря даже не расслышал и продолжил свою песню с прежней непосредственностью и убедительностью. Работница как околдованная слушала его, растерянно моргая глазами и не понимая, как реагировать — то ли смеяться, то ли возмущаться. Вдруг открылась дверь соседнего кабинета. Оттуда вышел молодой мужчина с папкой в руке. Увидев свое единственное спасение, секретарша вдруг быстро зашептала:

— Видите того молодого человека? Это референт заместителя министра. Подойдите и расскажите ему про вашу ситуацию. Может быть, он сможет вам чем-то помочь.

Затем отчаянно замахала рукой референту, чтобы тот остановился. Гога уже стоял перед ним. С таким же накалом, с теми же горящими глазами он молниеносно изложил опешившему референту свою «трагическую» историю, во всех душераздирающих подробностях. Услышав фамилию Северин, референт заинтересовался и задал Гоге несколько вопросов. Затем, подумав, и окинув Гогу взглядом, тихо произнес:

— Приходите в следующую среду в девять часов утра и ждите. Я постараюсь, чтобы зам вас принял. Но ничего не обещаю! А вы уже там сами ему все расскажете. Пропуск будет на проходной.

От восторга Гога так сильно пожал «спасителю» руку, что тот даже поморщился. Гога хотел было броситься и к женщине. Но, увидев ее молящий взгляд, лишь послал воздушный поцелуй и пулей ринулся по длинному коридору, ведущему к выходу. На улицу он вышел таким ликующим, что не заметил ни охранников, ни строгих взглядов, которыми они проводили его.

В приемной Гога просидел целый день. Перед его глазами прошла вереница знаменитостей, которых он видел только на экранах, и это создавало впечатление, что все происходит в кино, а не наяву. Уже перевалило за девять вечера, когда дверь вдруг открылась и появился сосредоточенный, слегка взволнованный референт, который замахал рукой.

— Давай! Давай! Быстро!

Гога уже безумно устал. Но увидев референта, тут же собрался, сделал глубокий вдох и вошел в огромный кабинет. Посередине стоял длинный стол со стульями, в конце которого по горизонтали располагался впечатляющего размера стол зама. У стены гордо стоял флаг Союза Советских Социалистических Республик. Зам поднялся, возвышаясь над Гогой, как Эйфелева башня, и чинно протянул свою пухлую и важную руку. Другой указал на кресло напротив себя.

— Садитесь…

С протоколами Гога знаком не был и пожал руку заму не как важному чиновнику, а скорее, как дружку по институту. Сел на край стула и скрестил руки на столе, не зная, с чего начать. Даже корова не могла так грустно смотреть, как глядел Гога на зама, когда стал торопливо излагать свою «трагическую» историю.

— Такие вот дела, товарищ министр, — закончил Гога, тяжело вздохнул и опустил голову, как перед могилой Неизвестного солдата.

Референт зажмурился.

— Я не министр, молодой человек. А всего лишь зам.

— Да?! Ну… — растерявшись, пробормотал Гога. — Это неважно!

Референт сидел, не дыша. Но наблюдая за боссом, вновь стал потихоньку дышать. Было видно, что Гога шефу понравился. Непосредственность изложения «материала» не только не оскорбила важный чин и высокие чувства зама, но, похоже, даже дала ему возможность немного расслабиться после длинного рабочего дня. Зам принял дружеский тон и с хитринкой в глазах спросил:

— Георгий… а как вас по батюшке?

— А можно не по батюшке, товарищ министр? Можно просто Георгий? А?

Референт опять съежился, но зам только рассмеялся.

— Видите ли… у нас все-таки принято по отчеству.

— Борисович…

— Совсем другое дело! Даже как-то посолиднее. Так вот, Георгий Борисович… скажите, а товарищ Северин подтвердит вашу историю, если я ему позвоню… Ну, вот прямо сейчас?

На секунду Гогино сердце остановилось. От мысли, что Северин может подвести его в решающий момент, бросило в жар. Но, собравшись и понизив голос, Гога решительно ответил:

— Подтвердит. Уверяю вас.

Северин часто работал допоздна.

— Ну, здравствуйте, Евгений Евгеньевич! Давненько, давненько. Даа… Как здоровье? Аааа… Ну, хорошо! И я, как видите, на посту. Такая уж у нас работа. Ну вы-то знаете.

Выслушав Северина, зам продолжил:

— Евгений Евгеньевич… Вот у меня здесь сидит молодой человек… Георгий Борисович. Фамилия Пусеп. Да, да. Прямо передо мной. Ааа? Знаете?

Что говорил Северин, Гога не слышал. Но по лицу зама становилось понятно — Северин не подвел.

— Значит, и зачислить готовы?

Гога слушал еле дыша, уставившись на зама и ловя каждое слово. Референт засиял. Видимо, понял, что другой работы искать не придется и радовался уже не только за себя, но и за Гогу. Гога еле держался. Голова кружилась и в ушах звенело.

— Ну, спасибо! Вы уж нас не забывайте! Заезжайте как-нибудь. Буду очень рад. Договорились. Спокойной ночи!

С этими словами зам положил трубку, многозначительно посмотрел на Гогу и улыбнулся.

— Что ж, Георгий Борисович… Постараюсь помочь. Всем, чем смогу. Но ничего не обещаю!

Гога от волнения будто язык проглотил. Силы, державшие его целый день, вдруг куда-то исчезли. Он молча пожал заму руку, поклонился ему, как царю батюшке, и пробормотал:

— Спасибо… Большое спасибо…

Затем растерянно посмотрел на улыбающегося референта и, не придумав ничего другого, помахал тому рукой. Выйдя на улицу, Гога не мог прийти в себя. Он брел в глубоком раздумье, не ощущая зимнего холода и не видя ничего вокруг. Единственное, что он чувствовал, это тяжелое, равномерное биение сердца и пульсирующую кровь в висках.