Все изменилось, когда Гога встретил Алдыса. Тот оказался соседом и жил рядом в двухэтажном деревянном доме. Алдыс был латышом. На три года старше и на пару голов выше. Это особенно нравилось Гоге! Он чувствовал себя гораздо увереннее рядом с таким другом. Зина не совсем понимала эту парочку, но их дружбе не препятствовала — сосед все-таки. Родители Алдыса относились к Гоге благосклонно, но снисходительно. Для них он оставался «сиерис». То бишь, «сыр». Латыши почему-то называли всех русских «сырами». Некоторые утверждали, что из-за за цвета волос, другие — из-за запаха портянок. Но «цыганчик», как родители Алдыса иногда называли Гогу, не переставал удивлять чистейшим латышским языком, на котором он говорил лучше, чем большинство их соотечественников. Абсолютный слух уже тогда давал о себе знать.

Несмотря на различия, Алдыс и Гога искренне привязались друг к другу. У Гоги была еще одна причина радоваться. Теперь его очередная дворняга уже не пропадала, потому как могла перекантоваться у Алдыса, когда ей грозило «выселение». Так у Гоги появилось сразу два друга. Теперь, когда они выходили в парк, местные оболтусы не смели даже косо посмотреть на него, что придавало Гоге не только больше смелости, но и важность. Одиозная троица стала не разлей вода. Дворняга радовалась больше всех. Виляя хвостом, с преданным взглядом, она семенила рядом и с каждым днем становилась все больше похожа хоть и не на чистокровную, но овчарку.

Алдыс был худощавым, с осунувшимся и угрюмым лицом. Всегда сутулый, с руками в карманах, он глядел на всех исподлобья, что придавало ему устрашающую мрачность. Русая, как солома челка, прикрывала половину лба, остальная часть головы была выбрита по-армейски. Он носил серый, слегка потертый, явно узковатый пиджак, рукава которого прикрывали две трети его длинных рук. Такая же картина была и с брюками. Одежду, видимо, покупали в надежде, что он больше не вырастет. Но Алдыс вырос и теперь походил на немецкого военнопленного. Гога же был полной противоположностью. Кругленький, хорошо упитанный, без пары передних зубов, с кепкой на голове, которая периодически сползала на нос. Пальтишко — так же размером больше — скорее напоминало солдатскую фуфайку. Все говорило о том, что Зиночка покупала одежду на пару лет вперед, в надежде, что ее кровиночка обязательно вырастет. Единственный, кто чувствовал себя в своей шкуре, был пес, с довольной мордой и высунутым языком. Но что Гога никак не мог понять и от чего его буквально тошнило, это привычка Алдыса ни с того ни с сего засунуть руку в брюки, ткнуть пальцем в попу и затем облизать его. Зачем он это делал, было непонятно. Может быть, отсутствие каких-то витаминов? А в остальном Гога в нем души не чаял!

Алдыс уже давно покуривал и, как старший товарищ, периодически объяснял Гоге чудеса табака и тайны дыма. Пришло время первого посвящения. Произошло это на крыше гаража. После краткой вступительной речи Алдыс затянулся и протянул Гоге дымящуюся сигарету. Сначала неуверенно, но затем все смелее Гога выкурил свою первую «трубку мира» до конца. Рвало его долго. Затем он стал переливаться всеми цветами радуги. Но Алдыс не испугался и не убежал. Преданно и неустанно боролся за своего дружбана, размахивая руками над его головой, не давая пламени жизни погаснуть. Постепенно от синего цвета лица Гога перешел в сине-желтый, затем в светло-желтый, и, наконец, в бледно-розовый. Это означало, что «ученик» будет жить. Весть о «первом таинстве» каким-то образом дошла до дяди Вани. Воспитывая своего сына в строгости, он и для Гоги не делал исключения. Хорошо отодрав курильщиков за уши, дядя Ваня прогнал Алдыса пинком под задницу домой, где его ожидала добавка за роль «преподавателя эзотерических искусств» малолеткам. Это предвещало катастрофу! «Если мама узнает, то конец!» — с содроганием думал Гога. Зина в гневе была такая же пылкая и страстная, как и в любви. В такие моменты для нее «права детей» не существовали. К тому же Конвенция о правах ребенка тогда еще не была написана. «Отдерет как Сидорову козу!» — побледнев, подумал Гога. В тот вечер он долго оставался в мучительном неведении. Когда Зина пришла домой, ничего не указывало на то, что она знает о случившемся. Она была приветлива. Как всегда, приготовила вкусные котлеты с его любимым картофельным пюре, они провели время за теплой беседой. Ничто не предвещало кожаного ремня с пряжкой. «Видимо, пронесло», — с облегчением подумал он. Но уши еще горели. Чувство обиды и возмущения, желание возмездия стали накапливаться, как в воздушном шаре, который надувают.

Наконец, не выдержав, он пожаловался маме, но причину не упомянул. Зина не могла поверить! Она была возмущена! Выслушав все до конца, она предложила немедленно пойти к дяде Ване и во всем разобраться.

— Ох, уж этот Ваня! — с негодованием воскликнула Зина и даже взмахнула кулаком.

Предложение немедленно пойти и во всем разобраться сначала Гогу сильно испугало. Но жажда мести победила. Взявшись крепко за руки, они твердым шагом направились в сторону соседнего дома. Зина иногда брала в долг у дяди Вани, чтобы дотянуть до следующей зарплаты, — как раз пришло время расплачиваться. Увидев их в дверях, дядя Ваня слегка побледнел и нахмурился. Его глаза зажглись недобрым огнем. Тетя Аня стояла в углу комнаты, прикрыв рукой рот в ожидании.

— Еслы ти, Сиина… — начал дядя Ваня с нешуточным пылом, — прыйшлаа…

Тут дело получило неожиданный поворот. Воскликнув «Ваня!», Зина упала на колени, как погрязшая в долгах барыня, и стала вытаскивать из бюстгальтера купюры. Затем склонила голову и, смяв их в кулаке, протянула дяде Ване с возгласом:

— Низкий тебе поклон! Покровителю ты наш! Спасибо тебе за благородное дело, которое ты сегодня совершил, отодрав уши моему оболтусу! И впредь, Ваня, не мало не робчай и не жалей сил, и добавь от меня, сколько духу будет! А я уж… ты знаешь, в долгу не останусь и каждый раз всю денежку-то буду тебе приносить за твое благодеяние!

Воцарилась гробовая тишина. Тетя Аня вся покраснела, еле сдерживая смех. Дядя Ваня тоже стал что-то понимать. У Гоги и от природы были большие глаза, но теперь они превратились в глазищи. Он стоял как вкопанный. Все знали, что Зина из театральной семьи и обожала всякого рода представления. Даже в самодеятельности играла. Но в эти минуты Гога об этом забыл. Ему это представлялось сценой из какой-то страшной сказки, в которую он случайно попал. Гоге как будто это все снилось. Прошла минута. Теперь все молча уставились на него. Попрыгав на одной, затем на другой ноге, он растерянно улыбнулся и посмотрел на присутствующих с великим недоумением. Затем стал медленно пятиться назад, к двери.

— Ну! Я, пожалуй, пошел! А то ребята там заждались… — и, сопровождаемый каменными взглядами, Гога смылся.

Зина о случившемся не вспоминала, но дружить с Алдысом запретила. Вопреки горьким слезам, рыданиям и уговорам. Звезды на время отвернулись от них. Но судьба имела свои планы. Они опять встретятся, и их дружба продолжится. К тому времени Алдыс уже избавится от своей отвратительной привычки. Ему еще предстояло сыграть важную роль в Гогиной жизни.