Он уже не помнил, как познакомился с Дэнни Лешом. Молодым гитаристом с белокурыми патлами, у которого была своя рок-группа. Гога не бывал на их концертах, но слышал, что они прекрасные музыканты. «Дэнни! Дэнни! Дэнни!» — в отчаянии подумал Гога и ринулся искать номер телефона.

— Где же он?! Где же?! Вот!

Трясущимися пальцами Гога набрал номер. «Только бы он меня вспомнил! Только бы вспомнил!» После нескольких монотонных гудков ответил спокойный, ленивый голос:

— Yeahh?

— Danny? Hey, Danny! How you doing, man?! (Дэнни? Эй, Дэнни! Как поживаешь, старик?!)

— Hey ya, dude! (Эй, чувак!) — раздался дружеский голос. — How ya doing, man?

У Гоги внутри все затряслось от радости — Дэнни оказался дома. Присев на корточки, Гога выдохнул и подробно рассказал ситуацию.

— No problem! I’ll help (Без проблем! Помогу).

Уже через пару часов Гога сидел у него дома на старом обшарпанном диване и напевал «Хава нагилу» и «Очи черные». Дэнни подбирал аккорды. Для него это оказалось сущим пустяком. «Вот сволочи! — все еще не в силах успокоиться, подумал Гога. — Чтобы у вас там, в этом ебаном Лас-Вегасе, все провалилось!

Раздался звонок в дверь. Дэнни пошел открывать. Из прихожей послышался низкий ленивый голос:

— Хея, дуд… (Привет, чувак.)

Это был басист. Черный, как уголь. Он вяло протянул Гоге пухлую руку и небрежно поздоровался. Сел на диван и тут же принялся подбирать аккорды на своем басу. «Ничего… — подумал Гога, исподлобья взглянув на басиста. — Подумаешь, один черный!» Через несколько минут опять раздался звонок и в комнату вошли еще двое черных. «Тааак… — занервничал Гога. — Это уже может быть проблемой». Он вспомнил, как женщина-продюсер неоднократно спрашивала его, все ли музыканты из Союза. «Как чувствовала. Но назад хода нет». Пришлось объяснить Дэнни возникшую расовую проблему.

— Послушай, Дэнни, эээ… — начал осторожно Гога. — Понимаешь… праздник еврейский… Они там думают, что мои музыканты — евреи из Союза… Понимаешь? Надо что-нибудь придумать… Ну, я имею в виду… — и Гога незаметно кивнул в сторону черной братвы.

Дэнни лишь пожал плечами. Он или не понял суть проблемы, или она ему была безразлична. У Гоги тут же родился план!

— Слушай! Вы подъедете к съемочной площадке и будете ждать, не выходя из машины. Я вам дам сигнал, и вы появитесь в последнюю минуту, когда менять что-либо уже невозможно. Там ведь трансляция прямая! Понимаешь?!

— Окей! Как скажешь, старик! — ухмыльнулся Дэнни.

У Гоги от этого ответа будто гора с плеч свалилась!

— Thank you, dude! I’ll never forget this! (Спасибо, старик! Никогда не забуду!)

Атмосфера в парке царила праздничная. Люди собрались целыми семьями, много молодежи. День выдался солнечным и обещал быть прекрасным! Гога как можно спокойнее обсуждал с режиссером свой выход, порядок песен и поинтересовался, где будут расположены камеры. Для музыкантов площадка была уже готова. «Подключайся и вперед!» — со страхом и трепетом в сердце подумал он. Пошарпанный микроавтобус «Фольксваген» желто-зеленого цвета, никем не примеченный, стоял в сторонке под деревом. Продюсер энергично ходила по площадке, проверяла последние детали, давала указания перед включением прямого эфира. Поинтересовалась, где музыканты. Желудок скрутило. Ведущий уже проверил свой микрофон. Гога — свой. Камеры включились. Гога махнул рукой. Сильно загоревшие «советские евреи» вывалились из своего психоделического автобуса и подошли к площадке. Сначала на них никто не обратил внимания. Но когда они стали подключать инструменты, тут начался переполох. Кто-то во фраке, с пейсами и с черным котелком на голове подбежал к продюсеру и стал что-то выкрикивать, возмущенно размахивая руками и указывая на музыкантов. Продюсер посмотрела на черную братву и, на удивление, твердо ответила что-то взъерошенному человеку. Затем подошла к Гоге и решительным голосом спросила:

— Вы готовы?!

Гога стиснул микрофон, покраснел как рак и промычал:

— Уху!

Беготня не прекратилась. Еще несколько возмущенных человек окружили продюсера. Но ее твердый тон, строгое выражение лица и убедительная просьба не мешать работе охладили пыл протестующих. Те бессильно махнули руками и куда-то исчезли. Концерт начался. Ребята играли так слаженно и с таким энтузиазмом — казалось, они в жизни не исполняли ничего другого, кроме еврейских песен и цыганских романсов. Молодняк посходил с ума! Самым большим хитом оказалась «Хава нагила», которую играли с особо жестким ритмом. Гога выдавал из себя все, на что был способен. Окружив сцену, молодняк прыгал и неистово мотал головами. Им это показалось феноменальной интерпретацией любимой песни.

— Это настоящий панк! — кричали они во весь голос, подскакивая все выше и выше.

— You are so punk! — визжали они, не переставая прыгать, как козлики, и размахивать пейсами. Присоединились и взрослые. Они удивленно смеялись, наблюдая за необычной картиной. Успех был ошеломляющий! Почему советские евреи оказались черными, никто больше вопросов не задавал. Музыканты и Дэнни с удовольствием пробовали мацу, запивая апельсиновым соком и раздавая автографы. Гога, конечно, ужасно перенервничал. Но, глядя на реакцию публики и съемочной группы, был вне себя от счастья! Все это транслировалось в прямом эфире! На весь Лос-Анджелес!

У Мартина опять в одном глазу появилась слеза и уже знакомая странная улыбка, когда он наблюдал, как Гога со счастливым лицом раздавал автографы. Это выражение у Мартина появлялось именно тогда, когда у Гоги происходило что-то хорошее в жизни. «Странно, — подумал Гога. — Опять. Не пойму, он плачет или радуется?!»

Эйфория после выступления продолжалась недолго. Работы не было. Но он стал вроде звезды среди соотечественников. Даже таксист его узнал, когда подвозил, и рассказал, как его мама плакала перед телевизором, когда Гога пел «А идише маме».