Гостиница уже опустела. Опустевшая столовая и серые коридоры наводили тоску. Он все сильнее ощущал опустошенность и упадок сил. Даже на улицу не хотелось выходить. Так прошло несколько дней. Идей не было. Появились первые признаки депрессии. Он мог часами сидеть на постели, уставившись в одну точку и молчать до посинения. Стены начинали сдвигаться, сжимая со всех сторон, и он проваливался куда-то внутрь, в застывшую и мрачную пустоту. Появилась боль в груди. Гога превращался в сломанный механизм, передвигающийся по комнате из одного угла в другой. Желание было только одно — поскорее заснуть! Лишь во сне он ничего не чувствовал. Утром безумно не хотелось просыпаться. С пробуждением просыпалась и боль. И все повторялось сначала. Самое ужасное, что Гога это уже проходил. Он знал, такое состояние может продолжаться вечно. Но он так же знал — перед тем, как провалится в бездну, откуда уже нет возврата, есть островок света и надежды, мимо которого он теперь не имел права пройти. Он и раньше сумел спасти себя. А сейчас был просто обязан!

— Ты не смеешь! Не смеешь! — закричал Гога и вскочил с постели.

Изя очень обрадовался его звонку.

— Ну, ты даешь! Когда прибыл?! Лейка давно волнуется за тебя!

Договорились встретиться в воскресенье около Рокфеллер-центра в Манхэттене. Изя приехал со своей семьей и, конечно же, с Леей. Она, как всегда, была рада увидеть его. Ее глаза блестели.

— Ну, как ты?! — с сияющей улыбкой спросила Лея.

— Да так… Нормально, — усмехнулся Гога. — А ты? Что у вас нового?

— Изя работает у своего дяди на фабрике менеджером. Я тоже уже работаю! — с гордостью добавила Лея.

— Дааа?! Серьезно? И где?

— Здесь, в Манхэттене. В одной фирме секретаршей. Хозяин русский. Они уже давно здесь. По-моему, после войны эмигрировали.

Прогулка придала сил после удушливой и мрачной комнаты. На время Гога даже забыл о своем удручающем состоянии. Но чувство неловкости не оставляло. Он помнил, насколько виноват перед Леей. Зная, как она к нему относилась и, наверное, относится сейчас.

— Вот сюда, — открывая дверь, указала Лея, и они вошли в небольшую квартиру, которую она снимала в Квинсе.

— Ты уверена? — нерешительно спросил Гога.

— Не оставлю же я тебя на улице! — рассмеялась Лея. — Заходи!

В Квинсе все показалось серым. Серые здания, построенные из «серого» кирпича. Серое освещение. Серые улицы. Окна тоже казались серыми. Но эта серость Гогу не удручала. Даже наоборот. Она как будто гармонировала с его внутренним состоянием. С Леей он вновь почувствовал себя как дома. Она, как всегда, старалась делать все, чтобы ему было комфортно. Ее присутствие согревало и напоминало о Риге. Обо всем том, что осталось позади и, казалось, никогда и не было. А если было, то когда-то безумно давно.

Утром Лея шла на работу. Он оставался в квартире, не зная, что делать. Затем ехал встречать ее после работы у подножия высоченного небоскреба. Тот напоминал ему надгробный обелиск, на котором высечены имена тысяч людей, скрывавшихся за светящимися окнами, что смотрели на него своими желтыми, пустыми глазами. Гога глядел на эту махину с изумлением и страхом. Громадина давила с такой силой, что он чувствовал себя насекомым, которое мечтает превратиться в птицу, но знает — этого никогда не произойдет. «Как люди живут здесь? Работают? В этом каменном мешке?» — с изумлением думал Гога. Ответом было гробовое молчание. «Хорошо… Молчи! Рано меня еще хоронить! Превращать в насекомое!» И впервые после долгого времени холодная струя упрямства, будто из родника, скрытого где-то в недрах его души, пробилась на поверхность, наполнив неожиданной силой. Губы сжались, челюсть выдвинулась вперед. Взгляд стал острым и сосредоточенным. Сжав кулаки, Гога злобно процедил сквозь зубы:

— Еще посмотрим, кто кого!

После Леиной работы они обычно гуляли по опустевшим улицам делового центра. Затем садились в метро и отправлялись домой. Лея безудержно хохотала, когда он рассказывал о «самых красивых девушках» и путешествии в «хрустальном метро». Больше всего ее смешила его реакция — то неподдельное возмущение, с которыми он все это говорил.

— Ну, как?! Ведь было написано огромными буквами: «Самые красивые девушки на свете». А у них пятки грязные! Представляешь! А метро… Сам не знаю, откуда взялась эта бредовая идея — метро должно быть хрустальным! Хорошо хоть не золотым.

Они падали со смеху, вспоминая, как он хотел оставить ее «ради приличия» на лестничной площадке, когда пришли в гости к Де Сике, и как тот объяснял, что в Италии так не принято.

— Боже, какие же мы закомплексованные! Ужас!

Лея не давала ему повод почувствовать себя обузой, несмотря на то, что она работала, а он нет. Зная, что его это мучает. Ведь он никогда не был бездельником. Шалопаем — да. Но не бездельником. Гога даже не отдавал себе отчета, насколько не готов к новой реальности. Ему не приходило в голову, что можно просто устроиться на работу. Любую работу. Лишь бы заработать. «Работа должна быть по профессии!» Не зря же он оканчивал институт! Был солистом крупнейшего в Европе Мюзик-Холла! Восходящей звездой в огромной стране! Его приглашали петь даже в Париж! И у Феллини бы снялся, если бы не проклятый язык. А Голдинг зачем? А зять Де Сики? Варианты есть. И он займется всем этим в кратчайшее время!