После случая с ТМ Стасик и Гога еще больше сдружились. Зимой на гастроли в Москву приехала балетная труппа «Гранд-Опера». Это было грандиозное событие в культурной жизни Страны Советов.
Москвичи толпами собирались возле Большого и часами ждали автобусы, чтобы хотя бы мельком увидеть заграничных «птичек». Да еще из самого Парижа! Мысль о котором в те годы сражала наповал! Когда автобусы подъезжали и балерины в своих норковых шубах чинно выгружались, их встречали бурными аплодисментами. Те в свою очередь одаривали снисходительными взглядами очарованных зевак, махая им своими изящными ручками, которые высовывались из широких меховых рукавов, как лебединые шеи. Кардон милиции ограждал драгоценных гостей, делая это так культурно и нарочито вежливо, что еще больше создавалось ощущение зимней сказки. Приказ сверху: показать всем, что у нас страна свободная, пронизанная культурой и, можно сказать, задыхается от демократии. Французские балерины, в отличие от голливудских звезд, от фанатов не бегали и назойливых папарацци не боялись. Видимо, были проинформированы, что здесь таким не место. Они не спеша разгуливали вокруг автобусов и с удовольствием раздавали автографы, перед тем как скрыться внутри служебного входа, семеня своими длинными ножками по очищенному тротуару.
Щепка находилась рядом с Большим и, конечно, такой шанс Гога и Стасик пропустить не могли. Они ошивались около театра каждый день и прилагали все усилия, чтобы Париж в облике двух прелестных танцовщиц из кордебалета сам упал к ним в объятия! Одну звали Полетт. Имя другой, которая досталась Стасику, Гога забыл. То ли Жозефин, то ли еще что-то в этом роде. Дождавшись своих «бабочек» после спектакля, продрогшие до мозга костей, друзья принялись объяснять на «не совсем подлинном» французском, куда они их сейчас поведут. И почему эта «резиденция» не шикарная пятизвездочная гостиница, а нечто гораздо более интересное! Француженки уже поняли, что напористые красавцы, видимо, студенты, и только хихикали, следуя за ними и держась под руки, чтобы не поскользнуться и не отбить свои прелестные французские попочки.
Подошли к общежитию. Приятелям понадобилось еще минут пять объяснений и уговоров, чтобы Париж окончательно сдался, после чего они, дружно смеясь, спустились в полуподвал, где проживал Гога. Чтобы смягчить «эффект», Гога решил сперва завести их в учебное помещение и уже потом думать, как действовать дальше. В этой комнате занимались нацкадры из Якутии, женская половина которых проживала прямо здесь, в соседних комнатах. Гога заранее притащил из своей комнаты патефон и пластинку Хампердинка в предвкушении именно такого развития событий. До этого скинулись со Стасиком на бутылку и даже на колбасу. Посередине комнаты стояли две парты и несколько стульев. «Не много, — вновь увидев интерьер, съежившись, подумал Гога. — Но ничего, прорвемся». Что думали балерины, понять было сложно. Они вели себя невозмутимо и спокойно. Лишь иногда хихикали, поглядывая друг на дружку. Как зачарованные, осматривались вокруг. Видимо, дивились «богатому интерьеру». Чтобы не дать им очухаться, Гога сразу предложил выпить на брудершафт. Пришлось по очереди, так как стаканов было всего два. Подняв «бокал», Гога не забыл блеснуть своим французским. Элегантно наклонив голову и улыбнувшись, он произнес известную французскую пословицу: Le vin est tiré, il faut le boire. Что означало: «Вино налито, его надо выпить». И неважно, что это была водка. Выпить все равно надо. Балерины засмеялись, задорно посмотрели друг на друга, чокнулись и опрокинули по полстакана как ни в чем не бывало. Это было неожиданностью для студентов, воспитанных на лучших традициях французской литературы, кино и театра. Сразу протянули колбасу, чтобы те закусили. Балерины попросили добавки. Махнули еще по одной. Гога округлил глаза, бросил взгляд на Стасика, включил Хампердинка и выключил свет. Энгельберт своим бархатным голосом создал настолько правильную атмосферу, что Полетт стала прижиматься к Гоге не просто как девушка из кордебалета, а как настоящая солистка, исполняющая сложнейшие па-де-де. Целуя ее в шею, Гога почувствовал, как она задрожала и прижалась еще сильнее. Это было хорошим знаком. Теперь его терзала мысль: «Куда завалить француженку, когда придет время? На полу — холодрыга, с голой задницей не поизвиваешься. А где взять подстилку? Не бежать же в комнату. Так и весь кайф можно сломать». Видимо, Стасик был озадачен той же дилеммой. Он решил ее по-своему. Стал заваливать свою плясунью на парту. Парижанка, вероятно, не привыкла к таким мизансценам (хотя труда для нее это бы не составило — с ее-то профессией!). Однако она не захотела или постыдилась тех двоих в темноте. Стала протестовать. Сначала тихо, а затем уже во весь голос. Учитывая, что нацкадры жили за стенкой, это было совсем некстати. Но Стас не остановился и продолжал возбужденно шептать:
— Ну, че ты, как неродная…
Нежные слова, сказанные с глубоким чувством, не убедили, и она запротестовала еще громче (конечно же, на французском). Это в свою очередь дало понять якуткам, что за стенкой иностранки! Не прошло и минуты, как раздался стук в дверь. Три круглые девичьи рожи нарисовались в дверях. Стали жаловаться на шум и требовали понизить децибелы, так как им, видите ли, предстоит закончить кучу домашних заданий. Включая французский! Свет пришлось включить, а музыку выключить. «Вот уродки! — раздраженно подумал Гога. — И Стас тоже идиот! Весь кайф поломал!» Наступила неловкая пауза. Девушка Стаса тем временем энергично поправляла юбку, которая была уже задрана по пояс. Было понятно, что она готовится покинуть бал. Но Полетт не спешила. Отвела подружку в сторону и что-то тихо ей говорила. Успокаивала. Гога, использовав момент, выскользнул и приволок одеяло. Прошло еще несколько минут. Француженка со Стасиком удалились. Гога помахал им рукой, изобразив на лице сожаление. Теперь он и Полетт остались одни. С одеялом ситуация радикально изменилась: ночь получилась жаркой. Якутки, естественно, настучали. «Они или суки по природе, или приревновали к француженкам. Что сути не меняет. Все равно суки!» — заключил Гога.
Весть о том, что Стас и Гога заклеили балерин из «Гранд-Опера», ураганом пронеслась по институту. В глазах студентов они в одночасье стали звездами! Развратниками в глазах студенток (особенно из Якутии) и политически неблагонадежными в глазах комсомола и преподавательского состава. Но никаких последствий «за связь с иностранцами» не последовало. Что было не слыхано по тем временам. Почему? Ни Стас, ни Гога так и не узнали. Возможно, кому-то там, наверху, пришлось по душе, что «наши» не спасовали и забили-таки шайбу в ворота «надменного француза»!
Шоком оказался уровень балета. «Ну, и дерьмо! Да наши в тысячу раз лучше! — с возмущением думал Гога.