Приближалась финишная прямая студенческих мук. Но Гоге предстояло решить еще несколько проблем. Одна из них — французский.

Зинаида Карловна, преподаватель французского, Гогу не переваривала за незнание ее предмета и открыто заявила:

— Диплома тебе не видать как своих ушей!

Причин не верить Карловне не было. Она славилась крутым нравом. Проблему надо было срочно решать. Но как освоить трехлетний материал за пару месяцев?! И тут Гогу осенило. Он интуитивно натолкнулся на свою методику. На листе бумаги рисовал дорогу. На дороге — предмет. Например, стол. На французском «ле табле». Это слово записывал с правой стороны дороги. Теперь надо было найти какое-нибудь слово на русском или латышском, которое бы начиналось, как ле табль. Таблетка! С левой стороны дороги он рисовал таблетку. Или помещал ее на стол. Таким образом создавалась наглядная картинка. Сразу вспоминались таблетка, стол и слово на французском! Теперь Гоге удавалось запоминать до пятидесяти слов в день! А иногда и больше! Пятьдесят картинок — пятьдесят слов.

На письменном экзамене Карловна подходила к Гоге сзади и напряженно вчитывалась в его ответы. А во время устного она просто стала покрываться красными пятнами. Было видно, что она шокирована. Карловна так и не поверила, что все эти годы Гога не учил ее предмет. Ведь такого в ее двадцатипятилетней практике никогда не случалось!

— Вот гаденыш! — с укором, но уже наполненным любовью, жаловалась Карловна. — Решил поиздеваться надо мной, да?

Другая проблема возникла на репетиции выпускного спектакля. Гога не выдержал и при всех послал Татьяну Митрофановну (далее — ТМ) куда подальше. Это было неслыханно! Помимо того, что у самой ТМ характер был как вулкан, она являлась женой Анненкова! Не вмешайся заместитель ректора по хозяйственной части, заставивший Гогу позвонить и извиниться, он, без сомнения, вылетел бы из института, как пробка из бутылки шампанского.

— Звони и извиняйся! А то тебе никто не поможет, даже Господь Бог! Я ее хорошо знаю! И также знаю, что у нее доброе сердце!

Скрипя зубами Гога набрал номер. Затем с комком в горле извинился. ТМ от обиды расплакалась.

— Сволочь! Как ты мог такое сказать! Я ведь тебя всегда выгораживала! Относилась к тебе чуть ли не как к родному сыну!

Гога растерялся. Такого он не ожидал. Он был рад вдвойне: с одной стороны — не вылетит из института, с другой — очистил душу от «тяжкого греха».

Но самым большим шоком оказалось признание мамы насчет Рижской студии.

— Я должна была это сделать. По-другому тебя было не остановить.

Выяснилось, что Гогу вытурили оттуда по просьбе его собственной матери! Ректор студии Ливия Акуратере чуть ли не умоляла оставить его! Но Зиночка настояла: «Если это сейчас сойдет с рук, то уже никто не поможет ему встать на правильный путь».

— Но мама! Как ты такое могла сделать?! Я ведь тогда чуть не повесился!

— Но не повесился же, — спокойно ответила Зина.

Завершились последние экзамены. Подходили к концу выпускные спектакли. Суета и волнение были написаны на лицах без пяти минут актеров. Большинство мечтали остаться в Москве, на худой конец устроиться в Ленинграде. Но находились и те, кто готов был служить в любом театре необъятной страны. Гога, в отличие от всех, никуда не спешил и не суетился. Чего-то ждал. Не совсем понимая, чего именно. Он даже отказался от предложения остаться в Малом театре. Леня Серебренников, близкий друг и сокурсник, забеспокоился:

— Жорка, ты что? Все уже распределились. А ты чего ждешь?!

Гога как будто проснулся. «Действительно! Чего я жду?! Без распределения диплом же не дадут!» Он как будто вышел из ступора и вспомнил Роберта, с которым ни разу не пообщался за все это время.

— Ленька! Завтра утром надо звонить Бардзимашвили! Ты только будь рядом и не отходи! Хорошо?!

— Да хорошо, хорошо…

— Рядом!

— Да буду, буду! Не беспокойся!

В восемь часов утра из общежития Гога набрал Тбилиси. Ответил заспанный женский голос:

— Аалло…

Гога вежливо представился и попросил Роберта.

— Робииик… Робик… — как умирающий лебедь позвала женщина. — Это тэбя…

В трубке послышался совсем погасший, страдальческий голос:

— Алло… Кто это?

Гога принялся подробно рассказывать — Пицунда, пропуск, прослушивание… Но с каждым его словом голос в трубке гаснул все больше. Роберт не понимал, о чем речь. Внутри все стало холодеть. Самые ужасные картины начали всплывать в голове. Саркастический «женский» смех Толика колокольчиком прозвучал в ушах. Ему вторили слова: «Да ты бредишь…» Подозрения, как черные земляные черви стали ползти из желудка вверх, обволакивая сердце. «Все это нарочно… — с ужасом думал Гога, и рука стала слегка трястись. — Он намеренно это делает. Намеренно не узнает меня! Лишь бы отделаться!» От этих мыслей Гога стал заикаться. Ситуация зашла в тупик. Обескураженный, он извинился, пару раз поэкал и хотел было уже вешать трубку… Как вдруг с другого конца провода раздался возглас стыдливого раскаяния:

— Ой, дарагой! Прости! Конэчно, помню! Пэвэц! Но ты знаешь, сколко здэс времени?! Совсэм утро!

— Ох… извините! Не подумал!.. — дрожащим голосом ответил Гога.

— Мы тут вчэра вэчэром… ну, понымаэшь… Голова до сих пор трещит. Вот-вот отвалится. Конэчно, помню!

Очухавшись, Роберт продолжил уже по-деловому:

— Позвонишь мнэ через пару днэй. Мнэ надо что-то проверит. Хорошо?

— Хорошо… Спасибо… Да, обязательно позвоню… — почти в полуобмороке ответил Гога и дрожащей рукой повесил трубку. Теперь тряслись и коленки. Его жизнь только что висела на волоске! Леня бережно поддерживал друга за локоть, видя, как у того подкашиваются ноги. Гога опустил голову и тяжело выдохнул:

— Фуф… Наверное все будет хорошо. Я думаю… Давай пойдем в шашлычную пожрать. А то… я сейчас упаду в обморок.

Через пару дней состоялся короткий разговор:

— Послезавтра у тэбя прослушивание. Бэри билэт на самолет и увидымся в Тбилиси. Дэнги на билэт ест?

— Есть.

По дороге из аэропорта Роберт успокаивал и подбадривал Гогу. Но было видно, что сам волнуется.

— Если споеш как тогда… Обещаю, работа тэбэ обэспечена. Толко нэ нервничай! Понял?

От стремительности событий нервничать Гога не успевал. Он едва понимал, что происходит. Приехав в Тбилисскую филармонию, они прошли в зал, где их уже ждал оркестр. Навстречу вышел лысоватый мужчина с усиками Гитлера, только поседевшими, и очень умными глазами. Это был Константин Певзнер. «Котик», как его все звали. Заграничную аппаратуру, которая в те годы была на вес золота, обеспечил сам Роберт. Котик помахал музыкантам, и Гога вышел на сцену. Он был в ударе. Исполняя свои коронные песни — Хампердинка и Тома Джонса, — Гога свободно двигался по сцене, что в те годы было не принято. Это явно раздражало некоторых из музыкантов, особенно тех, кто постарше, но очень понравилось Котику. Роберт переживал и радовался как ребенок, периодически толкая коллегу локтем:

— Я же тэбэ говорил! Парэн — чудо!

Оркестром оказался «Рэро»! Умелица судьба закончила свои первые кружева.

Как получилось, что один шанс из миллиона выпал именно Гоге, выяснилось уже потом. У солиста «Рэро», Гено Онашвили, умерла мать. Посреди гастролей он поехал на похороны и должен был вернуться через пару дней. Но от горя запил и сорвал гастроли, что в советские времена не прощалось. Именно в тот момент, когда «Рэро» было вынуждено вернуться в Тбилиси, Роберт позвонил Котику и узнал, что тому срочно требуется замена. Так, по невероятному стечению обстоятельств, Гога стал солистом государственного оркестра Грузии.

— Я же тебе говорил! — воскликнул Гога, стараясь не задеть чувства приятеля, когда вновь пришел к Толику в гости. Толик только хлопал глазами, слегка покраснел и пару раз хихикнул. Он не мог поверить, что такие чудеса случаются в жизни. Но поздравил и пожелал успехов своему новому коллеге.