Под ладонью усиленно билось сердце. Тонкими пальцами проскользила, очерчивая контуры пресса. Мышцы напряглись, подстегивая меня двигаться дальше.
За окном глубокая ночь, снег заметал мир, громоздясь сугробами, которые завтра придется расчищать. Тонкий месяц не помогал разглядеть очертания, но мне и не нужно.
Я знала наизусть каждый шрам, каждую выемку.
Играючи подцепила сосок, с силой сжала, но сразу же отпустила, как только Дмитрий сонно задергался. Эта игра, пока он спал и был полностью в моем подчинении, кнутом подстегивала желание.
Мой.
Нас накрывала гигантская шкура медведя. Черт знает, откуда она здесь, главное, что тепло и я могла спать абсолютно раздетой. Будучи разгоряченной до предела, откинула одеяло и забралась на спящего Дмитрия.
Между ног уже влажно, но только от одного вида – миниатюрная я на таком большом Дмитрии – тонула в вихре безумия. Он крепко спал, но мне не мешало скользить на нем, медленно пробуждая. Дмитрий втянул воздух, но глаз не открыл. Возбуждение подо мной набирало силу, даря еще больше ощущений, сводящих с ума.
Мой.
Глаза напротив по-совиному моргнули. Руки поняли раньше, мигом обхватывая мои бедра, сжимая до приятной боли. Его тело дернулось навстречу, отчего я откинула голову.
– Елена? – спросил и зашипел сквозь зубы, отвечая на мои движения скорее интуитивно, чем понимая, что происходило.
– Ждал кого-то еще? – Я наклонилась к нему, прижимаясь упругими сосками, и укусила за губу. – Кто-то еще может забраться на тебя среди ночи?
Мой.
Но Дмитрий будто не слышал злых ноток в голосе, он улыбнулся так тепло, все еще держа веки закрытыми. И в моем сердце зашлись шестеренки, которые заводил только он.
– Может быть, обезумевший зараженный?
– Зараженный может делать вот так?
Я с усилием встретила его распаленность. Дмитрий глухо простонал, а я мгновенно завладела этим звуком. Но он все же оторвался и, все еще улыбаясь, произнес:
– Тебе видней.
С губ сорвался неподдельный рык. Ногтями больно впилась ему в плечи, желая оставить отметины.
Мой.
Дмитрий резко распахнул глаза и меньше чем за секунду опрокинул меня на спину, навалившись сверху. Его тяжесть только сильней разожгла огонь, и я начала ерзать под ним, требуя большего.
– Какая ты ненасытная, – прошептал мне в шею.
Кончиками пальцев Дмитрий прошелся по моему плечу, обвел ключицы, обхватил грудь. Сжал. Я застонала. Терпение иссекало. Он скользнул ниже, вывел круговое движение у меня между ног.
– Дмитрий.
Ответа не последовало, только укус в шею, залеченный языком. Мокрая дорожка дошла до уха, а затем и мочка подверглась поцелуям. Ладонь же крепко обхватила меня под ногу, а затем подогнул ее, отводя в сторону. Дмитрий оторвался и посмотрел прямо в глаза. Там плясало безумие одно на двоих.
Мой.
Широкий зрачок примагнитил меня, и когда Дмитрий резко вошел, не отрывая своих глаз, я громко застонала, совершенно не сдерживаясь. Частые, грубые толчки поглощали, обращали животным и заставляли просить больше.
Я хотела его. Всего его. Мой. Мой Дмитрий. Хотела втянуть в себя, растворить. Превратить его в свою кровь. Завладеть.
И по тихим стонам в ответ, по темному омуту во взгляде, по смелым движениям я понимала – Дмитрий хотел того же.
Я громко выкрикивала его имя, и мне было плевать, кто меня слышал. Пусть знает весь мир.
Он мой.
Чуть позже мы лежали в объятиях друг друга, тяжело дыша. Сердце Дмитрия билось размеренно, так успокаивающе. Он гладил меня по спине, выводя круг за кругом. Сон не шел даже сейчас.
– Что тебя беспокоит? – Дмитрий, как и всегда, был проницателен.
Год назад я бы ощетинилась, огрызнулась, послала бы за то, что он пытался лезть в мою душу. Там слишком грязно.Там место только мне. Но Дмитрий – этот чертов Дмитрий! – умело прокладывал ко мне путь, не чураясь нападок, которые настигали его первое время. Я училась. Всему. Разговаривать, общаться, жить. Рядом с ним хотелось.
– Как догадался? – попыталась оттянуть момент.
Послышался смешок. Я легко пнула его ногой.
– Когда переживаешь, не слазишь с меня, – самодовольно ответил он.
– А ты этому и рад?!
Дмитрий немного помолчал, потом неуверенно ответил:
– Сомневаюсь, что здесь есть верный ответ.
Ветер стучал в окно, снежинки равномерно падали с неба. На ночь я никогда не закрывала штор, чтобы ночами любоваться этой картиной.
– Завтра… праздник.
– Новый год.
Непривычно накатило волнение. Как же раньше было просто!
Дмитрий притянул меня ближе, кутая в медвежьих объятиях. Нет, сейчас многим лучше.
– Каждый год я вспоминаю о семье.
Дмитрий привстал на локтях, чтобы заглянуть мне в глаза. Темнота мешала, но мне казалось, его взгляд проникал в самую глубь.
– В том году ты ни о чем не говорила.
Укор было сложно игнорировать, но я справилась.
– Мы были в дороге и ничего не отмечали. У костра посидели и разошлись.
– Не ершись, милая.
– Не зови меня так!
Он наклонился и поцеловал меня в нос. Захотелось цапнуть его зубами, но я удержалась. Дмитрий откинулся обратно на подушки.
– Значит, дело в праздновании?
– Возможно.
– Так и…
– Ничего! – Я резко развернулась на другой бок, не желая больше продолжать разговор. К тому же горло сжалось, а на глазах выступили слезы, которые хотелось скрыть.
Дмитрий тяжело вздохнул, как было всегда, когда он встречался с этой моей стороной. И каждый раз что-то внутри ворочалось, шипело. Скоро ему надоест, Елена. Может, прямо сейчас!
Но вот на мою грудь легла рука и сжала. Дмитрий притянул меня к себе, зарываясь в мои волосы носом. Это было интимно, но не пошло. Каждое действие, слово, взгляд – все пропитано любовью.
– Я вижу, что ты хочешь рассказать, но боишься. Но меня не нужно бояться. Я всегда с тобой, всегда за тебя. Понимаешь?
Мы пролежали несколько долгих минут в тишине.
– Раньше… – Одна слеза все же скатилась по щеке. Я ненавидела это. – Отец всегда устраивал праздник дома. У нас ведь был дом, Дмитрий. Большой, красивый. Во дворе росли пихты, – я говорила шепотом, оттого казалось, что картинка вырисовывалась прямо перед моими глазами, – и мама украшала их гирляндами. Все до единой. Каждая ветка светилась. И после курантов мы выходили во двор, и папа включал их… Было так хорошо. Я… скучаю.
Щеки намокли. Голос срывался, и мне хотелось ударить. Себя. Дмитрия. Кого угодно, лишь бы ушла эта боль! Но я только скрутилась вокруг руки, становясь еще меньше.
– Мы всегда устраивали большой ужин, – заговорил Дмитрий. – Всегда столько гостей. Моя сестра Лиза учила стихи даже большой.
Я задержала дыхание, с жадностью вслушивалась в каждое слово. Дмитрий свободно говорил о своей семье, но очень-очень редко. Имя сестры упоминалось еще реже. Тактичностью я не отличалась, но причинять боль ему не хотелось, поэтому просто не спрашивала.
– Мы дарили подарки. Смеялись. Любили… Семья Айзека тоже была с нами.
Горечь охватила нас двоих.
– Елена, скучать – это нормально, нормально хотеть вернуться в то время. Но… в то же время мы должны жить дальше. Создавать свои воспоминания.
– Какой ты умный, – хмыкнула я и украдкой вытерла слезы.
– Скажи, что любишь меня, и я спокойно усну.
– Не дождешься.
– Я так и знал.
Дмитрий притянул меня еще ближе, подогнул колени, отчего я оказалась в ловушке его тела. Но я хотела именно этого. И совсем скоро, слушая размеренное дыхание позади, мне удалось провалиться в сон.
Утро мягко разбудило меня, приходясь лучами по лицу. Я потянулась, громко простонав. Перевернувшись набок, попыталась нащупать Дмитрия, но место оказалось остывшим. Хотелось понежиться в его объятиях с утра, но, видимо, у него имелись иные планы.
Ощутив укол раздражения, я остервенело откинула одеяло, хранившее наш запах, и решительно поднялась с постели. Уже через полчаса я стояла у зеркала в ванной комнате и расчесывала чистые волосы. От местной воды, которой благодаря снегу было много, оставался запах, но мы все уже привыкли и не обращали внимания.
В отражении на меня смотрела достаточно привлекательная женщина. Ребра, что раньше торчали ямами, затянулись. Щеки скрыли острые скулы. Формы немного округлились. В глазах появился блеск.
Я разглядывала эту Елену до тех пор, пока в глазах напротив не показалась скрытая, на время уснувшая, часть. Мелькнув обезумевшим взглядом, она гадко улыбнулась.
– Думаешь, ты этого достойна?
Нет.
Я отвернулась.
В доме никого не было, все готовились к празднику, что у меня вызывал лишь тошноту. Но этим людям, этомуместу, которое стало для нас домом, было важно чувствовать себя живыми. А такие вещи, взятые из прошлой жизни, заставляли ощутить легкость в душе.
Спустившись на первый этаж, я заглянула на кухню. Там стоял заварочный чайник, от которого пахло сосной и шишками. Накрытый салфеткой таз источал аромат выпечки. Там лежали свежие пирожки, и я сразу же взяла две штуки и, не садясь за стол, быстро перекусила. Лара сделала мои любимые – с картошкой и мясом. Что за мясо, меня не интересовало. После еды я нагнулась к нижнему шкафчику и вытащила термос. Пихнула туда еще четыре пирожка и направилась к выходу.
Я достала свои валенки, накинула на себя дубленку коричневого цвета, которая из-за моего роста доходила мне до щиколоток, а значит, бегать в ней неудобно. Дальше был белый пуховый платок и теплые шерстяные перчатки. Полностью укутавшись, вышла на улицу и тут же зажмурилась от света. Холод укусил щеки и кончик носа, ресницы, казалось, мигом заледенели. Я вздрогнула и, насупившись, пошла по протоптанной тропинке, крепко прижимая к себе термос.
На улице все суетились. Кто-то, видя меня, улыбался и махал рукой, зная, что я не отвечу, но все равно здоровались. Кто-то коротко кивал, другие – их намного больше – сразу же отворачивались.
– Елена! – послышался окрик.
Я скривилась и ускорилась.
– Елена!
– Отстань.
– Стой же! Черт, я не буду прыгать за тобой, но если ты не остановишься, скину снег тебе на голову.
– Только попробуй.
Но все же шагать прекратила. Кривя губы, я повернулась к двухэтажному дому, на крыше которого стоял Роман. Он одет в зашитую несколько раз куртку, теплую шапку-ушанку и высокие сапоги. В руках у него была лопата.
Многие дома ветшали, а огромное количество снега проваливало крышу. Поэтому экстренно пришлось латать домишки. Этим и занимался Роман.
– Ты в лабораторию?
– Нет.
– А куда?
Я не ответила, про себя считала секунды затраченного времени.
– Ну?!
– Не твое дело.
– Что в термосе?
– Не твое дело.
– Дмитрий знает, куда ты?
– Не твое дело.
– Елена! Ты же сама знаешь, что он убьет меня, если ты куда-то денешься! Тебе совсем меня не жалко.
Встретив мой прямой взгляд, Роман вздохнул и махнул рукой, скорчив печальную рожицу.
– Так что там у тебя?
– Роман.
– Я очень голодный.
Зубы сжались до скрипа, но все же я пошла к дому, утопая в сугробах и громко ругаясь.
Роман уже слез наполовину, предвкушая скорый перекус.
Я собиралась снять варежки, но он остановил меня и забрал термос.
– Не надо, замерзнешь. Я сам.
Он открыл крышку и втянул печеный аромат. У него мечтательно закрылись веки, и уголок моих губ пополз вверх.
– Ты спасительница! Возьму один.
– Бери два.
Роман поднял на меня щенячий взгляд и быстро вытащил два румяных пирожка.
– Вовек буду твоим слугой.
Я лишь хмыкнула.
Засунув один пирожок в рот, второй держа в руке, Роман кое-как закрутил крышку и вернул термос мне.
– Он на озере, – жуя, сказал Роман, разгадав мои планы.
– Я знаю, – на выдохе ответила я, обращая взгляд к лесу.
– Он… Ну, все будет хорошо?
– Да.
Через пятнадцать минут, пробираясь сквозь лесные массивы, горы снега и жгучий холод, я уже ненавидела всю эту идею! Переступать сугробы было крайне неудобно, термос все время норовил выпасть, а от чертового платка, а точнее, от капелек пота, у меня чесался лоб. В какой-то момент мне захотелось развернуться, но я упрямо вышагивала вперед.
Наглухо замерзшее озеро обрамлял хвойный лес. Лед у берега был прозрачным, а к середине темным и непроницаемым. Сосны и пихты стояли, утопая по самые нижние ветви в сугробах. Снег лежал толстым, нетронутым одеялом, заглушая любой звук. Время от времени с перегруженной ветки срывалась белая шапка.
И посреди этой зимней сказки на бревне сидел Леон.
Зная, что он явно услышал мое приближающееся сопение, молча добрела и села на бревно рядом с ним. Леон не повернулся, все также безразлично глядя вдаль. Я открыла термос, глянула на ладони брата, что все покраснели. Покачала головой, понимая, что сейчасругаться бесполезно. Вынула пирожок и вложила ему.
– Ешь.
Леон машинально выполнил приказ. Только распробовав, будто оживившись, дернул бровями и повернулся ко мне.
– Твои любимые. Себе взяла?
Я покачала головой.
– Только тебе.
Леон прищурился.
– Роман съел по пути два.
– Убью его, – откусив кусок, с полным ртом сказал Леон.
– Фадей тебя не простит.
– Тогда и его убью.
Я сморщила нос.
– Они тебе нравятся.
– Мне нравишься только ты. – Леон взял второй пирожок.
– И Дмитрий.
– Дмитрий нравится тебе, а я бы с удовольствием перерезал ему глотку.
– Лжец!
Я со всей силы толкнула Леона, и он, смешно подкинув руки, упал в снег.
– Ах ты!
Он дернул меня за платок, при этом хватая за волосы, и рванул вниз. Я упала рядом с ним.
Поясницу больно кольнуло, и я, разозлившись, набрала горсть снега и резко ударила им по лицу Леона. Он взвыл и откинул меня. На мгновение его лицо исказилось таким гневом, что мне показалось, что он вобьет меня в сугробы, но уже через секунду кровавое выражение его лица сменилось привычным прищуром.
– Если бы не пирожки!..
Леон упал обратно на снег, и мы замолчали.
Он ненавидел этот день. Потому что безумно любил. До того, как мир пал, Леон был счастливым ребенком, как и все мы. Каждый Новый год отмечался с размахом, родители дарили ему подарки, подкладывали их под елку, уверяя, что добрый волшебник Дедушка Мороз за хорошее поведение принес ему еще больше сюрпризов. А потом… Потом вся семья Леона умерла, и он попал к нам. В первый Новый год с нами Леон закрылся в комнате и плакал. У него и раньше случались кошмары, тогда мне приходилось ложиться рядом и шептать ему истории, самой при этом проглатывая горький ком в горле. Но в тот раз… Даже я не смогла справиться. Просто сидела рядом и ненавидела каждую частичку этого паршивого мира, что отнял у нас все! Наши семьи и наше будущее!
Я нашла руку Леона и сжала. Он сделал то же в ответ. Через варежку я не чувствовала тепла его рук, но все равно представляла, как передавала ему свои силы и жажду бороться.
– Будешь здесь торчать до завтра?
– Не, вернусь потом в дом.
– Леон…
– Елена! – резко одернул он меня и вырвал ладонь.
Леон поднялся. Дерганным движением стряхнул с себя снег, а потом, не смотря мне в глаза, поставил меня на ноги.
– Иди.
– Нет.
– Уходи, Елена! – эхо его голоса ушло вглубь леса. – Я не хочу портить тебе этот день.
Я застыла, словно изваяние. Глаза сузились, а губы подрагивали. Привычная волна гнева прокатилась от макушки до пят. Я сжала кулаки.
– Всегда вместе, а теперь бросаешь меня?
– Елена…
– Раньше я не уходила, почему сейчас должна? Что изменилось?!
– Все.
– Нет. – Я упрямо вернулась к бревну и села, не обращая внимание на тяжелый вздох Леона. – Может быть, насстало больше, может, мы и сменили место жительства, но мы навсегда останемся семьей, Леон.
– Это меня и бесит.
Я вскинула бровь.
– Что именно?
– Эта… семейность! – Леон посмотрел на свои раскрытые, покрасневшие ладони. – Эти люди… относятся к нам, как… как…
– Как к своим.
– Да. И это… Черт! Я не хочу вновь…
Леон не стал договаривать.
Но я и так знала, что он скажет.
Не хочу вновь привязываться, вновь терять, вновь оставаться один, вновь чувствовать, что кому-то нужен, поверить, а затем этого лишится.
– Теперь все иначе, – сначала нерешительно, сама не веря, что именно я говорила об этом. Но затем мой голос набрал силы. Я крепко схватила Леона за руку. – Все будет иначе, Леон! Мы больше не будем одни. Я знаю, что тебя это пугает, но ты не должен бояться. Я не дам тебя в обиду. И Дмитрий не даст. Как и Фадей с Романом. Даже Лара! – Я позволила себе легкую улыбку, глядя в проницательные глаза Леона. Сейчас передо мной не солдат, а маленький мальчик, что плакал в кровати, скорбя по своей семье. – Теперь у нас есть семья. Семья, где нас принимают настоящими. Ты можешь остаться здесь, а можешь пойти со мной.
Леон смотрел на меня несколько долгих секунд.
– Ты стала такой идиоткой.
Я засмеялась. Леон улыбнулся в ответ.
– Ладно, пойдем. Но если мне все надоест и я убью кого-нибудь, пеняй на себя.
Плотоядно улыбнувшись, я кивнула.
– У меня даже есть несколько претендентов.
Вальсирующие снежинки холодом обжигали щеки, оседали на ресницах, мешали смотреть. Приходилось щуриться, чтобы разглядеть дорогу. Я сняла перчатку и сжала ледяную ладонь Леона, желая немного согреть. Хруст снега отвлекал от тяжелых мыслей, но возвращал к другим – еще более нежеланным. Хрусть. Хрусть. Хрусть. С одной стороны, мне хотелось спрятаться – как и Леону – и прожить этот день где-то не здесь. Но с другой…
Мы вошли в пределы общины и… застыли.
Когда я уходила, здесь было спокойно. Или я не заметила. А сейчас царила такая суматоха, что было не протолкнуться к дому. В центре широкой улицы собрали кострище, поставили широкий длинный стол и пытались к нему пристроить еще несколько более маленьких. Кто-то бегал с украшениями для елки, которую поставили недалеко от столов. Она возвышалась над домами и была украшена всем, что попало под руку: старые новогодние игрушки, самодельные бумажные фигурки из старых газет и книг, гирлянды из флажков, на которых дети нарисовали различные новогодние сюжеты. Другие же расставляли стулья, Борисыч носился с огромным самоваром вслед за Ларой, которая, по-видимому, должна была указать, куда его ставить, но вечно на что-то отвлекалась, отчего Борисыч грозно шевелил усами и громко матерился. Дети толкали и кидались во всех снежками. Кто-то из взрослых отвечал им, остальные ругались. Под одной из елок расположился «полевой лагерь», где по-тихому разливали самогонку. Борисыч тоскливо стрелял в них глазами.
– Бежим? – предложил Леон, потянув меня за собой.
Я не успела кивнуть, как раздалось:
– ЛЕОН!!!
Леон прикрыл глаза.
К нам спешила Лара, а за ней с самоваром шагал Борисыч.
– Где вы были?! – спросила Лара, но, не дожидаясь ответа, сразу перешла к указаниям: – Леон, быстро к елке вешать звезду!
– Но Роман…
– Роман занят.
Я уже хотела было двинуться к домикам.
– Стоять! – рявкнула Лара. – Ты на кухню мне помогать. Леон к елке!
Мы знали, что спорить было бесполезно. Леон ушел, понурив плечи. Там уже стояла высокая лестница.
– Лара, – прохрипел Борисыч.
– Так, Лена, готовить.
– А где Дмитрий?
– Лара…
Женщина прищурилась.
– Занят! Ты погляди на них, оторваться не могут друг от друга! Бегом на кухню.
– Я не умею готовить…
– Лара!
– Научишься! Так…
– Еб твою мать! Я долго буду стоять с этим херовым самоваром?!
Борисыч не выдержал и закричал так, что замерли все. Лара медленно повернулась.
– А ты что здесь делаешь? Чего ты в него вцепился, ей-богу?! Поставь на стол.
Борисыч заалел до кончиков ушей, белки глаз покраснели. Казалось, еще немного, и самовар полетит к чертям, но он только хмыкнул, дошел до стола, громко погрузил на стол, отнял у близстоящего мужика стопку и опрокинул ее.
– Валерка! Неси мой аккордеон!
– Во дурак, – с усмешкой сказала Лара, глядя на него. Затем повернулась ко мне: – А ты чего стоишь?! А ну, бегом на кухню!
И вот я – Елена Улаева, лучший хирург и биоинженер, создатель нескольких вакцин и разных ступеней вирусов – быстрым шагом потрусила к дому, придерживая дубленку.
Леон стоял на последней ступени и пытался нацепить огромную звезду на кончик ели.
– Да чего ты там тянешь? – крикнул ему парень, держащий лестницу. – До сих пор вставлять не научился?
Леон прекратил попытки, повернулся к говорящему и сладко улыбнулся, однако в глазах заплясали безумные огоньки.
– Я могу спуститься и вставить тебе ее в задницу, а потом достать через горло. Попробуем?
– Давай уже делай, – пробурчал в ответ парень.
– Спускаться? – Леон поиграл бровями и прикусил губу.
– Да я про елку! – поспешно выкрикнул он.
– Как скажешь.
Леон подмигнул и вернулся к макушке.
Я зашла в дом.
Здесь также вовсю царила суета. Нина сидела во главе стола и раздавала указания. Женщины вокруг носились и переговаривались, попутно смеясь и успевая чем-то перекусить.
– Ну, где ты ходишь? – Лара уже стояла в фартуке за столом.
– У вас с Борисычем удивительная способность перемещаться быстрее всех, – сказала я, стягивая одежду.
Помыв руки, я закатала рукава кофты и встала рядом, не совсем понимая, что должна делать. Лара всучила мне нож, доску и маринованные огурцы.
Я выгнула бровь.
Нина, увидев это, засмеялась.
– Апокалипсис апокалипсисом, а оливье по расписанию! Лара?
– Оу?
– Рюмку?
– Давай.
Нина потянулась за бутылкой, налила Ларе, посмотрела на меня.
– Нет.
– Как скажешь.
Пока женщины осушали стопки, я преувеличенно аккуратно нарезала огурцы.
– Мы так до утра будем ждать, – заметила Лара.
– А ногу ты мне не так аккуратно резала, – сказала Нина.
– Ее отрезал Леон, – раздраженно ответила я, стараясь чуть ускориться.
– Надо было его на салаты ставить, а то эти хирургические огурцы…
Нина прыснула со смеху, Лара рассмеялась этой несмешной шутке.
– Хирургическое оливье!
Они обе давились смехом, и я качала головой.
– Ритка не придет? – вдруг спросила Нина.
Нож в руке сжался.
– Нет, она где-то на югах.
Я продолжила стучать лезвием. Чуть громче.
– Везет девчонке.
– Эй, ты чего такая? – Лара понимающе улыбнулась. – Не боись, Димка от тебя уже не отлипнет.
Отвечать я не собиралась.
– На, съешь пирожок.
Но подачку приняла и сразу же откусила.
– Ты сколько их съела уже? – произнес Борисыч, неожиданно появившийся рядом. От него пахло самогоном.
– Отстань от ребенка! Пусть ест!
Борисыч сел на стул и заиграл на аккордеоне.
– Белая ночь опустилась как облако…
Все сразу же подхватили слова. Я сосредоточилась на нарезании, но вдруг на мою талию опустились руки. Я сразу же откинулась назад, подставляя щеку.
Дмитрий нежно поцеловал меня в скулу, а потом прошептал:
– Ты готовишь? Мне стоит беспокоиться?
– Боишься, что я отравлю всех?
– Может быть, чуть-чуть.
– Что, уже никого не жалко? – хмыкнув, спросила я.
– Мне жалко тех, кому придется есть твою стряпню.
Я резко развернулась, держа в руках нож. Уперла в Дмитрия взгляд. Но он даже не испугался, а наоборот, ухмыльнулся.
– Зарежешь меня, любимая? Только отмой нож от огурцов, пожалуйста.
Закатив глаза, я вернулась к огурцам.
– Насюсюкались? Иди помогай ребятам стол ставить, скоро уже костер разжигать.
– Дайте мне что-нибудь съесть, – Дмитрий сжал пальцы на талии, – и я уйду.
– Нечего, Лена все съела! – крикнул Борисыч между аккордами.
Первое время я пыталась поправлять их. Но они совершенно не поддавались исправлению. Я делала вид, что не замечала, но, когда Фадей попытался назвать меня также, я с силой наступила ему на ногу, отдавливая мизинец так сильно, что он три недели говорил, что тот сломан. Я не проверяла.
Дмитрий сел на стул, предварительно подставив его ближе ко мне. Кто-то стал бурчать, что тот мешает готовить, но ему было абсолютно плевать. Он скользил по мне взглядом, подставив кулак под щеку. Его внимание заставляло внутренности гореть. Хотелось бросить все, сесть к нему на колени – при всех – и показать, как на меня действовало его внимание.
– Накормишь меня? – спросил Дмитрий, улыбаясь краешком губ.
Хватит смотреть.
– У тебя есть руки.
– Я замерз.
Мне трудно удержаться.
– Я занята.
– Хорошо, – просто сказал он, ни капли не расстроившись.
– Я тебе разогрею, Дим, – сказала какая-то… женщина.
Запоминать их имена казалось излишеством. Мне хватало тех, кого я уже знала.
– Я сама, – тихо прошипела, встретившись взглядом с незнакомкой. Та быстро ретировалась.
Подойдя к холодильнику, попыталась открыть его, но Дмитрий прошептал у моего уха, отвлекая:
– Ревнивая.
– Отстань.
– Понял.
И он действительно отстал. Меня это разозлило. По горящему взгляду Дмитрия я поняла, что он делал это специально. Накладывая на тарелку остатки ужина, я присмотрелась к нему. Дмитрий поставил две кружки – мою и его – и стал заваривать чай. Я не хотела признаваться, что мне дико нравилось, что, чтобы он ни делал, он никогда не забывал обо мне. Но что-то в нем отличалось от прежнего. Глаза словно светились ярче, улыбка не сходила с губ. Он казался довольным. Слишком довольным.
Через десять минут Дмитрий сидел за столом и ложкой за ложкой поглощал еду. Когда я прошла мимо, он резко схватил меня за кисть и рывком усадил к себе на колени. Ничего не сказав, поставил кружку с чаем, что мне приготовил. Он начинал остывать.
Лара улыбалась, глядя на нас. Хотелось брызнуть на них всех кипятком.
Но я сделала глоток, прикрывая глаза.
Через четыре ужасающих часа мы наконец-то стояли на улице. Было холодно, но никого этого не волновало. Мест на всех не хватило, поэтому посадили только детей и тех, кто стоять уже не мог. Все остальные толпились вокруг столов и хватали закуски, накладывали в тарелки горячее. Аромат жареного на костре мяса мешался с хвоей, салатов и разлитых на снег стопок.
Роман пришел с перевязанной ногой, оказывается, он упал с крыши, но мне никто не сообщил. Фадей придерживал хромающего Романа. Леон не удержался:
– Почему каждую зиму у нас появляется калека?
– Действительно, почему?! – сказал Фадей и дал ему подзатыльник.
Леон пнул того в колено. Фадей устоял, но отпустил Романа, который тут же упал в снег. Но Фадей не заметил, потому что ввязался в бой с Леоном, который, пусть и поддавался, все равно макнул несколько раз того в снег лицом.
Дмитрий смотрел на них и грустно улыбался. Я знала, что он думал об Айзеке. Я не могла найти слов, чтобы поддержать его, поэтому просто сжала его ладонь. Он чмокнул меня в макушку.
Этого было достаточно.
Мы с Дмитрием стояли рядом с Ларой и Борисычем, с ним – Фадей и сидящий Роман. Леон с другой стороны от меня. Он вечно что-то подкладывал мне в тарелку. Я просила этого не делать, но все равно съедала. А он все равно накладывал вновь.
Снег кружился, оседал на еде, но никто не обращал внимания. Я же смотрела на всех вокруг и ощущала… пустоту. И в то же время странное спокойствие. Праздник царил в воздухе, пробирался в легкие, клубился в животе. Но не во мне. Все это веселье обходило меня стороной. Не цепляло. Но вот мой взгляд скользнул на раскрасневшуюся Лару и Борисыча, что о чем-то громко спорил, на Дмитрия, что что-то шептал Леону, а тот сдерживал ухмылку и, кажется, выглядел чуть счастливее, чем утром. В один момент Леон выпучил глаза и куда-то убежал. Я не выдержала.
– Как ты это сделал?
Чтобы что-то сказать Дмитрию на ухо, мне приходилось вставать на цыпочки и рукой притягивать его за куртку к себе.
– Сделал что?
– Ты знаешь! – огрызнулась я.
– Кое-что подарил.
– Что?
Дмитрий размял плечи, прежде чем ответить.
– Нож. С именной гравировкой. Сам сделал.
– Нож? – скептически выгнув бровь, спросила я.
Дмитрий тепло улыбнулся.
– Ты ничего не понимаешь в мальчишках.
– Мальчишках?
– Все мужчины в душе мальчишки, – сказал он. Но, чуть задумавшись, добавил: – Особенно те, кто пережил все это дерьмо еще ребенком.
Внезапно вернулся Леон. Он сжал губы, но было видно, что он пытался сдержать улыбку. На его боку пристроился новый широкий клинок.
– Нож? – одними губами спросила я.
Дмитрий лишь криво улыбнулся.
Я вновь повернулась к Леону. Мной овладело странное чувство, и, прищурившись, я ущипнула его за щеку.
– Ты больная? – скривился он.
А я показала ему язык.
– Эй, ребзя! – Борисыч всучил всем стаканы с наливкой. – Давайте выпьем!
– А тебе не хватит? – спросила Лара.
Глаза Борисыча были стеклянными, щеки раскраснелись. Он погладил усы и выдал:
– Не переживай, храпеть не буду, красавица.
Дмитрий прыснул. Я прикусила щеку. Лара закрыла глаза ладонью, глядя на Борисыча сквозь пальцы. И засмеялась.
– Идиот! Давайте! За что пьем?
– За счастье! – сказал Фадей.
– И за любовь, – добавил Роман, улыбнувшись.
– Чтобы этот кошмар уже кончился, – крикнул кто-то.
– И чтобы детишек было побольше! – сказал Борисыч.
И повисла тишина. Она была лишь между нами, ведь для меня мир утих. Дмитрий втянул воздух. Ладонь Леона сжалась на моей дубленке. Лара потупила взгляд. Борисыч только сейчас понял, что и комусказал.
– Я это… ну… – Смотря на нас поочередно, явно испытывал неловкость. Но потом его глаза зажглись, и он повернулся к Ларе. – Ну это, Лар, сама понимаешь… Только мы и остаемся…
Я улыбнулась первой. Лара не стала ждать всех, и просто одним глотком осушила стакан. Борисыч пожал плечами, подмигнул мне и тоже выпил.
– Эй! Время пришло!
Время давно потеряло свое точное значение. Его пытались высчитывать и подкручивать, но потом сдались и считали, как было. На наших часах вот-вот наступит полночь.
Двенадцать!
Толпа шумно закричала. В этот день всем было плевать на холод, на зараженных и смерть.
Одиннадцать!
Сегодня день, отданный жизни. Все были счастливы, что прожили еще один год.
Десять!
Каждый помнил о потерях и боли, об ужасе и разрушении, но сегодня… Сегодня мы живы.
Девять!
Сегодня мы любили, смеялись, благодарили за тех, кто остался, был рядом и дышал.
Восемь!
Зато что нам было где жить и кого защищать. А защищать мы были готовы яростно и до смерти.
Семь!
Мы ждали, когда Новый год вступит в права и сделает нашу жизнь лучше. Пусть хотя бы на каплю.
Шесть!
– Сестренка, – Леон повернул меня к себе, – с Новым годом!
– Еще не время!
– Потом не успею.
Он грустно улыбнулся и поцеловал меня в щеку.
Три!
Я обвела всех взглядом, и мое сердце… Мое сердце защемило. На глазах выступили слезы.
Два!
Я посмотрела на Лару и Борисыча, на Романа и Фадея, на Леона. На Дмитрия.
Один!
Семья.
– С Новым годом! – крикнули все хором.
Я успела сделать глоток наливки, как меня втянули в объятия. Все прижимались и смеялись. На миг мы стали единым организмом, но тут…
– Бежим! – сказал Дмитрий.
И он резко потянул меня в сторону, мы поспешили прочь. Я ничего не понимала. Дубленка не позволяла мне идти быстро, и Дмитрий, не желая терять время – для чего бы то ни было, – подхватил меня под колени и понес дальше.
– Ты чего?! Отпусти меня!
И он отпустил.
– Если я скажу закрыть тебе глаза, ты же меня не послушаешь, верно?
Я не успела открыть рта, как мои глаза накрыла темная ткань.
– Дмитрий?! – Я не знала, чего в голосе было больше: злости, страха или изумления.
– Ты веришь мне? – Его голос прозвучал совсем близко.
– Да, – ответила, даже не задумываясь.
Дмитрий снова поднял меня, и в этот раз я не сопротивлялась, хотя в душе царило беспокойство.
Мы шли около десяти минут, прежде чем меня опустили на землю.
Я осталась одна.
– Дмитрий? – Мой голос зазвенел в этой ночной тишине.
– Елена.
Я обернулась на звук. Слишком резко. Но повязки не сняла.
Дмитрий положил ладони мне на плечи.
– Прежде чем я сниму повязку, я хочу, чтобы ты кое-что услышала. – Он говорил тихо, взволнованно, но каждое слово пропитывалось нежностью. – Я знаю, что ты думаешь об этом дне. Знаю… И я просто не мог оставить все так… Понимаешь?.. Но если это слишком, если тебе… станет неприятно, не скрывай. Я все пойму.
Я кивнула, совершенно сбитая с толку. Меня переполняло волнение, и странная дрожь скакала по телу, но я старалась дышать ровно.
Внезапно повязка слетела.
Я покрутилась вокруг себя.
По щекам потекли неконтролируемые слезы.
Все… все вокруг, каждая ель светилась огоньками. С ветки на ветку тянулась леска, на которую навешано бесконечное количество мелких и крупных огоньков. Они блистали в темноте ночи, отражались от снега, заставляя тот сверкать бриллиантовой крошкой. Снег пушистыми хлопьями летал вокруг, делая атмосферу еще более чарующей. Сказочной.
Только сейчас я услышала шум радиатора, работающего где-то недалеко.
Дыхание перехватило. Сердце билось так сильно. Так живо.
Прямо как в детстве, прямо как раньше.
– Елена, – раздался голос за спиной.
Я не сразу смогла повернуться, не зная, прятать ли свои чувства под привычной маской. Но, набравшись смелости, я все же сделала это. И… потеряла дар речи, способность двигаться и дышать.
Дмитрий стоял на одном колене и смотрел на меня, держа самодельную коробочку с кольцом из дерева. Он сделал его сам. В его глазах блестели огоньки, делая зелень волшебной.
– Когда я встретил тебя, – начал он сипло, – подумал, что ты кошмарная женщина. – Его губы растянулись в улыбке. – Я и сейчас так думаю, Елена. Но… Именно ты, именно ты настоящая, вдохнула в меня жизнь и желание. Такое сильное и безумное! Когда я… когда я все потерял, жизнь стала сплошной дорогой, которая, как мне казалось, никогда не закончится. Я считал, что буду идти, пока не упаду. А потом встретил тебя. Елена, – он произнес мое имя так чувственно, что у меня вновь потекли слезы, – ты заставила меня остановиться и захотеть жить. Я… я хочу… хочу, чтобы ты стала…
– Да, – быстро ответила я.
Дмитрий моргнул и счастливо улыбнулся.
– Ты же не знаешь, на что соглашаешься.
– Я согласна на все. – Это была правда. Настоящая, чистая, смелая. – На все, что ты предложишь мне, Дмитрий.
– Так ты… Ты станешь моей женой?
– Да. Да. Да.
Я стала кивать так усиленно, что, казалось, закружится голова. Протянула ему руку, стягивая попутно перчатку. Дмитрий надел кольцо, покрытое лаком, на нем были вырезаны витиеватые узоры. Дмитрий ослепительно улыбнулся, и внутри меня все вспыхнуло. Не похотью, нежеланием. Тем, что с его появлением росло и теплилось, тем, что становилось все ощутимее.
Счастьем.
Дмитрий поднялся и, быстро схватив меня, закружил на руках, впиваясь мне в губы.
– Я хотел, чтобы этот день перестал быть для тебя скорбным, хотел, чтобы ты вспоминала что-то хорошее через года, – шептал он между поцелуями. – Я знаю, что старомоден, но мне так хотелось…
– Я люблю тебя, – сказала я твердо. Мы застыли. Мои ладони сжимали его щеки. Он держал меня на руках. – Я так сильно люблю тебя, Дмитрий, что я готова не уничтожить, а спасти этот мир. Для тебя.
– Ты… – Он шумно выдохнул, – настоящая злодейка.
– Да, – я вновь честно кивнула, – но только ради тебя я готова учиться.
– У тебя никогда не получится.
– Дмитрий! – Я с силой стукнула его по плечу.
– Вот видишь! – Он засмеялся. – Ты неисправима, любимая.
Я вновь поцеловала его. Тягуче и страстно. Вкладывая все свои чувства, которые не могла вместить в слова. Целовала, будто дышала только им.
Когда Дмитрий опустил меня, то встал позади меня и обхватил руками, положив подбородок на мою макушку.
– Когда ты все успел?
– Я был не один. Фадей, Роман и Леон мне помогали.
– Леон? Он столкнул Романа, да?
– Ага.
– Это из-за пирожков.
Дмитрий рассмеялся.
От его смеха по моему телу прошелся разряд. Я прикрыла глаза.
Вот оно. То самое чувство, ради которого можно стереть города, уничтожить весь мир. Или спасти. То, ради чего мы способны на все. Ради чего живем, дышим и существуем. Чувство, способное убить. И воскресить.
Любовь.
Неважно, что будет завтра, неважно, куда заведет нас дорога, я готова на все, чтобы защитить свое. Защитить тех, кого люблю. Защитить семью.
– Елена?
– Что?
– Ну и… Что дальше?
– Дальше? Дальше только…
Сибирь.