Александр Генрихович Трауэршван, тридцати восьми лет от роду, женат, супруга некрасива, детей нет. Будет не лишним рассказать об этом человеке подробнее.
Ранее мы упоминали, что он никакими блестящими победами себя не зарекомендовал – в военных кампаниях не участвовал, в громких разоблачающих расследованиях не замечен, но, несмотря на этот девственный послужной список, сделал карьеру. Как же так получилось и в чем его секрет?
Родился будущий губернский шеф жандармов в городе Киеве в семье чертежника при межевом ведомстве. Никакие капиталы, никакие влиятельные или знатные родственники за ним не стояли.
Детство Александра Генриховича прошло среди рулонов ватманской бумаги, больших картонов, обтянутых дешевой кожей, готовален с наборами блестящих чертежных приспособлений: циркулей, рейсфедеров, тонких колонковых кистей. Мать часто и тяжело болела, потому все свое время проводила либо в лечебнице, либо на даче. Сын помнил ее лицо исключительно по акварельному портрету, висящему в гостиной.
Мальчиком в основном занимался отец. Он был человеком мягким и хотел, чтобы сын пошел по его стопам – стал чертежником, ведь он сам когда-то пошел по стопам своего отца. Брал Александра с собой на службу, позволял играть циркулями и не заправленными чернильной тушью рейсфедерами.
Поначалу маленькому Саше все это очень нравилось. Как только сын подрос до возможности понимать суть разговоров о грядущем, отец поведал ему о своих мечтах. Мечты эти были просты и незатейливы, как брусковый шрифт. Трауэршван-старший мечтал посадить сына на затертое до блеска многими поколениями войлочное место за чертежным столом.
Сын, будучи уже гимназистом, имел свои представления о будущем, оттого этой перспективой ужаснулся. У него-то уже были планы, о которых отец ничего не знал, да и не мог знать.
Планы эти, как часто бывает в жизни, появились не на пустом месте. Подтолкнул его один случай.
Как-то к ним в гимназию нагрянули жандармы, пришли за учителем словесности Соколовским. Это, собственно, никого не удивило, среди преподавательского состава гимназии давно ходили разговоры, что рано или поздно Соколовский договорится и за ним придут. Учитель словесности был известным на всю гимназию фрондером, нелицеприятно высказывался о прочих преподавателях, об инспекторе, о директоре, о министре просвещения и даже, тут нужно сказать шепотом, о самом государе императоре. Договорился.
На ученика четвертого класса Сашу Трауэршвана произвело впечатление то, как выглядели жандармы, вернее, жандармский офицер. В васильковом, с иголочки, мундире, в фуражке с высокой тульей, в начищенных до блеска Полярной звезды сапогах, которые чулком обтягивали голени, без единой морщинки или залома.
Офицер, лица которого гимназист не запомнил, не суетился, не кричал, он вообще говорил мало и негромко, а управлял всеми лишь взмахами рук в белых лайковых перчатках. Он словно дирижировал. В тот момент в том конкретном месте он был царь и бог. Все беспрекословно выполняли его команды. Саша видел, как преподаватели и сам директор навытяжку стояли перед ним, выстроенные шеренгой в коридоре. Офицер расхаживал, скрипя сапогами, перед этой публикой и улыбался тонкими бесцветными губами. А они все дрожали. Саша видел. И это необычайно радовало его. Вспомнилось, как вызывал его к себе директор, вальяжный, рыхлотелый, с толстыми, точно измазанными свиным жиром губами, и отчитывал за какие-нибудь пустяки. Теперь вот сам стоит, вытянувшись струной, и наполненными ужасом глазами смотрит на жандарма.
Вот тогда, в тот самый миг, Саша захотел, да что там захотел, решил стать таким, как этот жандармский офицер.
Правда, отцу он об этом ничего не сказал, продолжая слушать его монотонные и тягучие уроки «правильной» жизни.
Отец вечерами подсаживался за стол, за которым Саша готовил уроки, и говорил, говорил, говорил…
О том, что нужно делать, а чего делать ни в коем случае нельзя, что говорить и кому, а где промолчать.
Надо отдать должное гимназисту, он очень рано понял смысл этих правил. Пока его сверстники думали черт его знает о чем, он, сам того не понимая, впитывал отцовскую науку. И эти сказанные тихим голосом правила оказались универсальными. Их можно было применять везде – и в чертежной мастерской, и в армии, и в жандармерии.
– Ум, – говорил отец, – он, как и красота, доставляет человеку многие неудобства. И если от красоты никуда не деться, она лежит на тебе каиновой печатью, не уродовать же, в самом деле, себе лицо, то ум – можно прятать.
– А зачем ум прятать? – спрашивал сын.
– А затем, – отвечал отец, – что начальство, от которого будет зависеть вся твоя будущая жизнь, умных не любит. Еще оно не любит дерзких, своевольных, в словах невоздержанных…
– А кого любит? – интересовался гимназист.
Отцу очень нравилось, что сын вступает в беседу.
– А любит оно послушных, как говорят на Подоле, – слухняных. Да, есть еще кое-что. Твои-то однокашники, они как думают? Лучше держаться подальше от начальства, так проще и легче? А ты от начальства не бегай, больше на глазах мельтеши. Как только начальник появился где-нибудь в проходе, ты там тоже отирайся. Да, спорить не стану, будут тебя обременять, всякие работы заставлять чинить, не уклоняйся, все порученное делай, и делай хорошо. Так тебя запомнят, а это очень и очень важно. Когда наступит час, а он всегда наступает, когда понадобится нужный человек, про кого вспомнят? Разве про того, кто под веником прятался? Нет! Вспомнят про тебя. Именно так и продвигаются по службе. Я тебе сейчас открою один секрет, который мало кто знает, а может быть, и никто не знает, кроме меня. Этот секрет поможет тебе в дальнейшем. Вот ты как думаешь, что самое важное в жизни?
Этот вопрос застал гимназиста, скажем так, врасплох. Какие-то слова на языке вертелись, но ему казалось, все не то, нет ответа.
– Может быть, деньги?
Отец только криво усмехнулся.
– Деньги – это, конечно, важно, однако денег может и не быть. Есть кое-что, что может быть у каждого и что есть, ты уж поверь, у тебя.
– У меня уже есть самое важное в жизни? – Гимназист удивился и не поверил.
– Это тебе поможет, – продолжал отец. – Порой люди, владея силой, даже не подозревают, что она у них есть. Я ведь тоже такой был, и только со временем мне открылась эта истина. Так вот, слушай: для человека, который хочет не прозябать где-то на краю, а подниматься по служебной лестнице, главным является почерк.
– Почерк? – Гимназист ушам своим не поверил, он-то ожидал услышать что-то эдакое, что-то магическое, какое-то заклинание.
– Ты вот смотришь на меня как на дурачка и удивляешься, а сам, поскольку мал еще и глуп, не понимаешь, что почерк, красивый почерк – это пропуск в другую жизнь. Вот ты хочешь после гимназии в юнкерское училище поступить… Да, я знаю об этом, но сейчас речь о другом. Так вот, там таких, как ты, будет превеликое множество, может быть, десятки, а может, и сотни. Все вы для начальства будете на одно лицо. Одинаковая форма, одинаковая стрижка. А тебе нужно, чтобы тебя заметили. И как быть? Вот тут тебе и пригодится твой красивый почерк, я же не зря тебя с малолетства заставлял вензеля выписывать. Все ведь как пишут: обмакнул перо в чернила – и тяп-ляп. Вот тебя начальство и заметит, заинтересуется: а кто таков, а как зовут? Тут у тебя еще одно преимущество – немецкая фамилия. Начальники, как ни крути, немцев уважают. Станут тебя в штаб звать всякие бумаги заполнять, потому как командиры ваши, да и вообще командиры, писать не любят. А дальше – больше. Зима. Юнкера прочие на морозе да на ветру строевой шаг вырабатывают, а ты в тепле сидишь – пишешь. А там, туда-сюда, ты уже и младший портупей-юнкер, а чуть еще время прошло, ты уже старший портупей-юнкер. Благодаря вот этому, – отец ткнул пальцем в лежащую перед гимназистом ученическую тетрадь.
Полковник Трауэршван, сколько лет прошло, уже давно умер отец, часто вспоминал, что батюшка, царствие ему небесное среди сонма ангелов, был прав. Помог Александру Генриховичу красивый почерк, ой как помог.
Но чтобы двигаться дальше, чтобы выбраться из провинции и осесть где-нибудь в одной из столиц, возможно даже стать генералом, красивого почерка явно мало. Нужно проявить себя непосредственно на жандармском поприще. И убийство полицмейстера как раз давало ему такой шанс.