– Надеюсь, вы догадываетесь, зачем я вас задержал? – спросил Петр Михайлович, выбрался из-за стола и уселся напротив фон Шпинне. Лицо начальника сыскной было бесстрастным, потому как губернатор задал риторический вопрос и совсем не ждал на него ответа. А Петр Михайлович тем временем продолжал: – Не буду ходить вокруг да около, скажу, как привык, прямо. Я не совсем уверен, что жандармерия и судебное следствие должным образом справятся с расследованием убийства полицмейстера. Я, конечно, в ваших сыскных делах, можно сказать, младенец, но даже мне представляется, что это дело непростое. И, говоря «непростое», я, конечно же, смягчаю. Нет, вы, Фома Фомич, не подумайте, что я им не доверяю, вовсе нет, – поняв, что сказал не то, стал неуклюже оправдываться Протопопов. – И судебный следователь Сверчков, и полковник Трауэршван – люди, безусловно, достойные, но… – Он замолчал, подыскивая нужные слова. – Но в некоторых… моментах очень увлеченные. Опасаюсь, что каждый из них будет гнуть свою линию и в конце концов все закончится руганью, а такой поворот совсем не на пользу расследованию. И мне было бы намного спокойнее, если бы… – Губернатор потер рука об руку, как делают, когда стынут пальцы. – Если бы вы, уважаемый Фома Фомич, тоже занялись этим убийством, – произнес, несколько даже смущаясь.
– Полуофициально? – спросил начальник сыскной.
– Да! – обрадованно кивнул Петр Михайлович. – Это как раз то слово, которое я хотел сказать. Со своей стороны обещаю вам всяческую поддержку и, если понадобится, прикрою вас от ненужных вопросов. А теперь, мне кажется, у вас есть что мне сказать по поводу этого загадочного убийства. Ведь так?
– Да, ваше превосходительство, у меня имеются некоторые соображения, и я их, с вашего позволения, выскажу.
– Разумеется! – губернатор кивнул и благостно улыбнулся. – Ничего другого я от вас и не ожидал.
– Сам я не был на месте преступления, – начал фон Шпинне, – и не потому, что счел это неважным, а чтобы не вызвать неприязнь со стороны судебного следствия…
– Понимаю, – губернатор выставил вперед правую руку и медленно опустил ее.
– Как только до сыскной полиции дошла эта печальная весть, я послал туда своего чиновника особых поручений Кочкина…
Справедливости ради должны сказать, что все было не совсем так. Начальник сыскной не посылал на место преступления своего помощника. Меркурий Фролыч Кочкин еще накануне отпросился у Фомы Фомича, чтобы сходить на открытие карусели, и таким образом случайно оказался в самой гуще событий. Он смог еще до прибытия полиции и судебного следователя Сверчкова со всей тщательностью осмотреть место преступления.
– Мне всегда нравилась ваша поистине армейская оперативность! – похвалил Фому Фомича губернатор.
Начальник сыскной ступил на зыбкую почву, потому как нельзя было проговориться, что Кочкин оказался на месте преступления раньше. Но Фоме Фомичу это было, что называется, не впервой: путать, водить за нос и при этом самому не запутаться. Фон Шпинне считал уловки неотъемлемой и даже обязательной частью сыскной работы.
– Когда Кочкин прибыл на место происшествия, тело уже сняли с лошадки и положили на помост перед каруселью. Из разговоров полицейских, которые снимали труп, он услышал, что ноги полицмейстера были связаны между собой кожаными вожжами и при этом использовались мудреные узлы…
– Что еще за узлы? – губернатор заметно напрягся. Все непонятное всегда приводило его в краткосрочное замешательство.
– Стражники, которые снимали тело, не смогли развязать эти узлы и потому разрезали путы… – Начальник сыскной еще не договорил, а Протопопов снова его перебил:
– И что это нам дает?
– Многое. Мой чиновник особых поручений разбирается в морских узлах… Он узнал «артиллерийский узел», или выбленочный. Его применяли на флоте для крепления орудий. Не могу исключать, что он использовался и в армии…
– Повторю свой вопрос: и что это нам дает? – Губернатор повернул голову к окну и искоса глянул на фон Шпинне.
– Человек, который привязывал полицмейстера к лошадке, скорее всего, имел отношение либо к флоту, что вероятнее всего, либо к армии.
– Так-так-так… – Петр Михайлович в задумчивости побарабанил указательным пальцем по нижней губе, заерзал, удобнее устраиваясь на стуле. – А как так получилось, что полицмейстер, человек, судя по всему, огромной силы, позволил усадить себя на карусельную лошадку? – Вопрос губернатора был созвучен с теми вопросами, которые задавал себе начальник сыскной. Первое, о чем он подумал после того, как Кочкин доложил ему о происшествии: как преступнику удалось обездвижить Зотика Ефимовича? Ведь со слов того же Кочкина, на теле не наблюдалось признаков борьбы – ни порванного мундира, ни ссадин, ни порезов на руках.
– Возможно, его оглушили, – проговорил после некоторой заминки начальник сыскной. – Подкрались сзади и ударили чем-нибудь тяжелым по голове. Полицмейстер потерял сознание, а может быть, оставаясь в памяти, не мог сопротивляться. Но мы, к сожалению, этого уже не узнаем.
– Но в таком случае на голове должна быть рана, а следователь почему-то этого не упомянул… – сказал губернатор и запнулся. – Что? – Петр Михайлович с удивлением уставился на фон Шпинне: – Я что-то не то сказал? Почему вы улыбаетесь?
Начальник сыскной молчал, давая губернатору возможность самому догадаться о причинах своей улыбки.
Протопопов метался глазами из стороны в сторону. Затем еще раз, но уже медленно повторил:
– Если полицмейстера оглушили ударом по голове, то там должна быть рана! Я ведь прав?
– Да, ваше превосходительство, вы правы, я тоже так думаю, – мягким голосом соглашался с губернатором Фома Фомич. – Более того, я в своих рассуждениях пойду дальше, полицмейстера могли этим ударом убить. А уже мертвого усадить на лошадку и привязать к ней…
– А голову ему отсекли уже мертвому… – продолжил мысль губернатор. – Ну что же, вполне… И это объясняет, почему полицмейстер не оказывал никакого сопротивления. – После каждого произнесенного слова Протопопов медленно поднимал и опускал руку с выставленным указательным пальцем, точно задавал необходимый ритм своим словам. – Однако почему Сверчков не упомянул о ране на голове… Погодите, Фома Фомич! – Губернатор замолчал, с недоумением глядя на фон Шпинне, затем догадка озарила его лицо, и он смущенно прикрыл глаза ладонью. – Головы-то нет! – проговорил, не отнимая руку от лица. – Позор! Но и вы, Фома Фомич, тоже хороши, нет бы поправить меня в самом начале… – Губернатор встал и пересел за свой стол и тут же, чтобы как-то сгладить неловкость, принялся размышлять: – Так поэтому преступник и забрал голову полицмейстера с собой…
– Да, – кивнул начальник сыскной, – чтобы запутать следствие. И еще, – Фома Фомич провел рукой по подбородку, – мне кажется, преступников было несколько…
– Я тоже так думаю, – согласился с полковником губернатор. – Ведь чтобы поднять такую тушу, прошу прощения за просторечие, нужно как минимум три, а то и четыре человека. В полицмейстере было, наверное, центнера полтора, если не больше.
Губернатор задумался: щурил глаза, водил головой из стороны в сторону, машинально поправлял манжеты мундира, кривил губы и время от времени бросал быстрые взгляды на фон Шпинне, а затем проговорил:
– И все равно меня не покидает мысль о какой-то иррациональности этого преступления. Кажется, но я могу ошибаться, что это, скорее всего, убийство политическое, а не уголовное. Зачем уголовникам все это действо? Они если и имели зуб на полицмейстера, то обделали бы свои дела как-то иначе… Или я ошибаюсь? – Он вопросительно уставился на фон Шпинне.
– Нет, ваше превосходительство, вы не ошибаетесь, я с вами согласен, логики в этом убийстве очень мало. Оно совсем не похоже на те преступления, с которыми мне приходилось сталкиваться. Неоправданное усложнение ставит множество вопросов, на которые нет ответов.
– Какие вопросы? – спросил губернатор.
– Во-первых, мне это пришло в голову, как только я узнал об убийстве полицмейстера: что делал Свищ ночью возле карусели? Как он там оказался, зачем пришел, может быть, его туда кто-то позвал…
– А вы не думали, что его могли убить в другом месте, а к карусели доставить уже, скажем, на пролетке или вообще на какой-нибудь телеге? – начал высказывать свои предположения Петр Михайлович.
– Ну как же, думал. – Стул под начальником сыскной скрипнул, когда он забрасывал одну ногу на другую. – Если так, то все похоже на какой-то ритуал…
– Именно, – горячо перебил Фому Фомича губернатор, – никак не мог подыскать подходящего определения. И мне кажется, для преступников очень важным было соблюсти вот всю эту чудовищную очередность: доставка полицмейстера к карусели, усаживание на лошадку, привязывание, отсечение головы. Мне только непонятно, что они хотели всем этим сказать… – Губернатор с шумным вздохом, как после тяжелой работы, замолчал и откинулся на спинку стула.
– Да боюсь, что это непонятно никому, кроме самих преступников. Хотя… – начальник сыскной вскинул руки, – бывает и такое, что когда преступник пойман, сидит он перед тобой и сам не может объяснить, зачем все это делал.
Начальник сыскной и губернатор еще какое-то время поговорили, поделились соображениями. Соображений больше высказывал Протопопов, порой они были логичны и осмысленны, а порой фантастичны и невероятны до такой степени, что Фоме Фомичу приходилось прилагать усилия, чтобы не рассмеяться. Их беседа начала приобретать затяжной и довольно бессмысленный характер, начальник сыскной это понял сразу, а вот его превосходительству понадобилось время.
Сговорились хотя бы раз в несколько дней встречаться и делиться сведениями. Начальник сыскной будет докладывать о продвижении расследования, а его превосходительство – о том, как идут дела у жандармерии и судебного следствия.