Конец августа принес долгожданную прохладу, спала жара, по ночам шли небольшие освежающие дожди. Татаяр, по крайней мере, его духовенство и люди верующие готовились к большому празднику, к Успению Пресвятой Богородицы.

Начальник сыскной полиции барон фон Шпинне, одетый в безукоризненный костюм из темно-синего английского сукна в тонкую полосочку да в шляпе того же цвета, шел в губернское правление. У него была назначена встреча с его превосходительством. Чувствовал себя Фома Фомич прекрасно, как, впрочем, и всегда после успешно завершенного дела. Расследование было закончено, все необходимые бумаги составлены, все протоколы заполнены, лица, до вчерашнего дня удерживаемые в подвале сыскной полиции и в камере жандармского управления, – отпущены. Оставалось только явиться к Протопопову и в подробностях рассказать, кто убил полицмейстера.

Когда полковник, простоволосый – шляпу он оставил внизу на рогатой вешалке, – вошел в приемную, секретаря Панина не было на месте. Дверь кабинета его превосходительства распахнута настежь.

– Вы позволите, Петр Михайлович? – Начальник сыскной остановился в дверном проеме.

– Разумеется, – воскликнул губернатор и вышел из-за стола. – Проходите, присаживайтесь. Вы сегодня как-то особенно празднично выглядите, но это и понятно. Я, если честно, не верил, что нам удастся разобраться в этом деле.

Петр Михайлович говорил «нам» лишь только потому, что дело закончилось успехом, в противном случае он сказал бы «вам». Простим ему эту словесную эквилибристику.

Начальник сыскной присел на предложенный стул.

– Ну что же, Фома Фомич, рассказывайте, я ждал этого дня как избавления. Разные у вас были дела, но такого я не припомню! Все, довольно вступлений, довольно пустых слов. – Губернатор сжал кулаки и подался вперед, широко открытые глаза его блестели, а губы сжались в ниточку. – Кто убил полицмейстера? Вы его уже арестовали, он уже сидит под замком?

– Нет, ваше превосходительство, мы его не арестовали, – скучным голосом проговорил фон Шпинне.

– Как? – Петр Михайлович откинулся назад. – Но почему?

– Мне не хочется вас расстраивать, но…

– Что «но»? Что «но»? Не тяните, полковник, – уже почти кричал губернатор.

– Полицмейстера никто не убивал, – сказал тихим извиняющимся голосом фон Шпинне.

– Как никто не убивал? – Протопопов осел в своем кресле. – Вы, похоже, шутите? – На лице губернатора отражалось лишь недоумение. – Свищу отрубили голову, я это напоминаю на всякий случай, может быть, вы, Фома Фомич, запамятовали.

– Да нет, я не запамятовал, я все прекрасно помню. Однако это не отменяет того факта, что полицмейстера никто не убивал.

– Но как так может быть? – воскликнул губернатор и приложил руки к вискам. – Я не понимаю!

– Я вам сейчас все объясню по порядку.

– Да уж надеюсь, – проворчал Протопопов.

– Началась эта история много лет назад, когда Зотик Ефимович Свищ был еще ребенком… – Начальник сыскной замолчал, он видел, как губернатор борется с искушением перебить Фому Фомича, сказать что-нибудь дерзкое, возмутиться, мол, не о том вы, полковник, говорите. – Мне продолжать? – задал барон вполне уместный вопрос.

– Да-да! Я буду нем как рыба и обещаю дослушать ваш рассказ до конца.

– Итак, много лет назад, когда полицмейстер был еще совсем маленьким, отец взял его с собой на ярмарку. Там, как это часто бывает на ярмарках, стояла карусель. Отец отвел маленького Зотика к увеселению, купил билет и усадил мальчика на одну из лошадок. И когда дети все расселись, возле карусели появились какие-то люди, военные, они запретили пуск, всех детей согнали с карусельных лошадок и велели отойти подальше. Затем появился генерал, он вел за руку маленького мальчика, совсем еще кроху, одетого в специально сшитую для него гусарскую форму, на боку его висела маленькая сабля. Генерал посадил этого мальчика на одну из лошадок и только после велел пускать карусель. С какой жадной завистью смотрели на все это остальные дети, которых только что согнали с карусели! На мальчика, на его новенькую форму, на саблю, на то, как он радовался, как громко и заливисто смеялся, то исчезая из виду собравшихся, то вновь появляясь. Внук генерала размахивал саблей, будто рубил врагов направо и налево. И так круг за кругом. Вся карусель была в его распоряжении, он был там царь и бог. Старый генерал смотрел на него умильным взглядом и только вытирал слезящиеся глаза батистовым платочком.

Этот случай с каруселью запомнился Зотику Ефимовичу на всю жизнь, он многое забыл, а вот ту зависть забыть не смог.

Но и вот, когда в Татаяре появились братья Человековы с предложением соорудить карусель в губернском городе, полицмейстер всей душой был на стороне братьев. Он даже готов был все оплатить из своего кармана, так увлекла его эта идея. Братья из каких-то своих соображений отказались.

Когда началось строительство, Зотик Ефимович принимал в нем самое деятельное участие, если нужна была какая-то помощь, тотчас же ее оказывал. Завел знакомство с электромехаником Суматохиным, имел с ним долгие беседы. И вот Суматохину он и поведал эту историю из своего детства.

Когда карусель была построена, именно электромеханик предложил полицмейстеру накануне пуска исполнить детскую мечту Зотика Ефимовича: одному прокатиться на карусели в форме с саблей, но сделать это, оно и понятно, либо поздним вечером, либо вообще ночью, чтобы никто этого не видел, чтобы по городу не пошли слухи, дескать, полицмейстер совсем впал в детство.

И вот поздним вечером вместе с женой Марфой Ивановной полицмейстер на своей коляске заехал за Суматохиным, ведь именно электромеханик должен был все объяснить, включить питание и затем пустить карусель. Они прибыли к карусели, и Зотик Ефимович взгромоздился на одну из лошадок. Появилось опасение, что он может с нее свалиться, и тогда Марфа Ивановна предложила закрепить его на лошадке, привязав к ней ноги. Это сделал Суматохин, он взял у кучера кожаный ремень, а поскольку в молодости служил на флоте, то использовал морские узлы, выбленочные. Когда полицмейстер был привязан к лошадке и карусель тронулась, его веселию и восторгу не было предела, он радовался, кричал и требовал от электромеханика прибавить скорости. Ну, тот и прибавлял, передвигал бегунок реостата, пока тот не уперся в ограничитель. Вот тут и случилась беда. Когда карусель пошла на очередной круг, полицмейстер исчез из вида, на другой стороне карусели, сзади, что-то заскрежетало, она потеряла ход, а потом пошла с той же скоростью, но вот когда Зотик Ефимович выехал, то и его жене Марфе Ивановне, и электромеханику Суматохину представилась ужаснейшая картина – у полицмейстера больше не было головы.

– Значит, его все-таки убили! – не в силах больше сдерживаться воскликнул губернатор.

– Нет, ваше превосходительство, – вежливо возразил Петру Михайловичу фон Шпинне. – Его никто не убивал…

– Тогда не понимаю и жду вашего объяснения.

– Ваше превосходительство, как я вам уже говорил, полицмейстер на карусели изображал из себя кавалериста, как генеральский внук из детских воспоминаний, но у того мальчика была игрушечная сабля, а у полицмейстера – настоящая. Чего он не знал, так это что позади карусели, на скрытой от публики стороне, между крышей и вбитым в землю металлическим стержнем располагался медный прут…

– Для каких целей?

– Электромеханик говорит, что это громоотвод.

Чтобы этот прут не так бросался в глаза, его прикрыли декоративной решеткой, похожей на садовый трельяж. Вот в эту-то решетку и угодила сабля полицмейстера, когда он, изображая кавалериста, ею размахивал. Ее развернуло острой стороной на уровне шеи Зотика Ефимовича. Все, как мы понимаем, произошло за доли секунды, он даже не успел выпустить саблю из руки, а скорость карусели была предельной, вот этой саблей, как гильотиной, и срезало голову полицмейстера.

– Какой ужас, – схватился за голову губернатор и повторил: – Какой ужас! Какая чудовищная в своей нелепости смерть. Так, значит, вдова и электромеханик все это видели?

– Нет, они этого не видели, несчастный случай произошел на скрытой стороне карусели…

– Но тогда… – Петр Михайлович замолчал, пытливо глядя на фон Шпинне. – А может быть, все-таки там, с той стороны, кто-то был и это он отрубил голову полицмейстеру?

– Исключено, мы там все проверили, спрятаться там негде, зацепиться тоже.

– Но позвольте, полковник, как вдова и Суматохин поняли, что произошло, ведь они ничего не видели?

– Да сабля-то застряла в декоративной решетке и там осталась со следами крови. Когда электромеханик все осматривал, то там ее и обнаружил.

– А достаточно ли длины у сабли? – губернатор не хотел сдаваться.

– В том-то и дело, ваше превосходительство, – проговорил начальник сыскной. – У полицмейстера была необычная сабля: он специально ездил куда-то в Златоуст и там ему выковали клинок длиной метр тридцать…

– Зачем? – удивился Протопопов.

– Полицмейстер, со слов вдовы, считал уставную саблю слишком короткой, при его-то росте.

– Какая нелепая смерть, – еще раз проговорил Петр Михайлович, затем встал, вышел из-за стола и принялся ходить по кабинету. – Фома Фомич, я одного понять не могу. Почему вдова в тот же вечер не обратилась в полицию, все им не рассказала, не объяснила, как дело было, почему она повела себя так, будто была виновата в смерти мужа? Если бы она все сделала, как того требует закон, скольких проблем мы бы избежали! Трауэршван сидел бы сейчас не в подвале сыскной полиции, а у себя в кабинете… Это ведь она, получается, подтолкнула Александра Генриховича на этот выходящий за всякие пределы поступок. Нет, вы не подумайте, он виноват и должен понести за это наказание, но, согласитесь со мной, шеф жандармов – террорист-налетчик, это ведь клеймо на всей губернии.

– Да! – кивнул фон Шпинне, но ему не хотелось об этом говорить, судьбу шефа жандармов пусть решает сам губернатор; барон вернулся к разговору о Марфе Ивановне. – Сама вдова объясняет, что поступила так по простой причине… Она, как жена, не хотела, конечно же, смерти своему мужу, но больше этого она не хотела такой смерти…

– Какой такой? – не понял и даже дернул головой, как при нервном тике, губернатор.

– Позорной. Она хотела, если уж так случилось, смерти геройской. Что, мол, полицмейстер погиб не по глупости, не из ребячества, что ставит под сомнение его умственные способности, а убили его враги. Отсекли голову и унесли с собой как трофей. Вот и затеяла весь этот спектакль. Все осложнялось тем, что у нее были свидетели: кучер и электромеханик Суматохин. Они могли пойти в полицию, вот она и решила спрятать их, поселить у себя, чтобы были на глазах, задобрить, денег пообещала, когда все закончится; кучеру, понятное дело, поменьше, он ведь ничего не видел, а Суматохину – побольше. А деньги, вы сами знаете, способны горы свернуть. Плана у нее никакого не было, все ведь случилось спонтанно, вот она и не знала, что делать, сидела и ждала, а вдруг что-то произойдет, вдруг найдут каких-нибудь убийц.

– Что значит «вдруг найдут»? – не понял губернатор.

– Она была замужем за полицейским, мало того, за полицмейстером, и потому знала, как в полиции дела делаются. Она понимала, что такое громкое убийство не останется без внимания, в столице будут требовать скорейшего расследования. А значит, местные власти из кожи вон вылезут, но преступника найдут. А если таковой не найдется, то какой-то несчастный, который появится в нужном месте и в нужное время, будет назначен злодеем. Так, собственно, думал и так действовал полковник Трауэршван.

– А как появилась отрезанная голова?

– Вдова забрала ее с собой; что она собиралась с ней делать, она мне так и не сказала. Да, скорее всего, она и сама не знала. А потом, когда по городу пошли слухи, что полицмейстера не похоронят, пока не найдут голову, она решила ее подкинуть, чтобы был объявлен день погребения и она могла к этому дню вернуться, вернее сделать вид.

– Да, дела! – проговорил губернатор. – Я, признаюсь вам, Фома Фомич, не очень хотел, чтобы эта смерть была как-то связана с революционерами, а вот теперь думаю, что революционеры не худший вариант.

– И как вы намерены поступить после всего услышанного? – спросил начальник сыскной.

– Даже не знаю, – тряхнул головой, точно сбрасывал с себя какой-то морок, Петр Михайлович. – С одной стороны, понимаю, поступить нужно по совести, доложить наверх – так, мол, и так, такие, мол, у нас тут дела, – тяжело вздохнул. – А с другой стороны, хотелось бы как-то извернуться… Вы уж простите меня, полковник, за это слово, но по-другому не скажешь. Чтобы и овцы и волки… Чтобы все было как прежде.

– Как прежде уже не будет, – заметил фон Шпинне. – Согласен с вами, можно было как-то извернуться, но как мы сможем объяснить смерть полицмейстера?

– А если, скажем, сделать так, – подаваясь вперед, начал губернатор. – Смерть полицмейстера пусть будет как будет, доложим, как оно произошло на самом деле, срамота, конечно, однако что сделаешь… А вот относительно шефа жандармов, то мы про это забудем, не было никакого нападения, а если и было, то Трауэршван пытался защитить меня. Скажем ему, пусть служит, а со временем поможем ему куда-нибудь перевестись, может, даже в столицу, у меня есть кое-какие связи…

Начальник сыскной слушал губернатора, кивал, показывал тем самым, что согласен с его словами, а про себя думал: «Да пусть делает как хочет!» Для фон Шпинне было важно только то, что он разобрался в этом деле и что благодаря ему, барону фон Шпинне, не пострадали невинные люди – братья Человековы. А все остальное – махнуть рукой.

Карусель, тут начальник сыскной был полностью согласен с Трауэршваном, оказалась действительно – Черная карусель.